В парке есть и поле для гольфа на девять лунок, зона пикников, бейсбольные площадки и здоровенное травяное поле посередине, где парни с Ямайки – я имею в виду страну, а не район в Куинзе – играют в крикет. Обычно мы останавливаемся посмотреть на игру, даже если не понимаем правил, потому что смотреть все равно здорово. Однажды, когда были помладше, мы с Томми пришли на то поле в бейсбольных формах: тогда только что закончились наши игры Детской лиги, и ребята-крикетисты спросили у нас, не хотим ли мы поотбивать подачи у них в игре. Меня поставили первым, и я промахнулся по всем мячам подряд, а Томми в бейсболе очень хорош, поэтому я не сомневался, что он хотя бы раз да попадет по мячу. Но ему удалось даже больше. Томми вышел и принялся так лупить по мячу, что ребятам это страшно понравилось, и они шутили насчет того, что ему самое место у них в команде, и Томми был так счастлив, что улыбался во все лицо.

Томми в спорте всегда был самородком, и мне иногда завидно, потому что по его виду кажется, будто это проще некуда. А еще он производит такое впечатление, будто это очень весело, потому что на лице у Томми, когда он играет, вечно широченная улыбка. Наверное, когда у тебя что-то отлично получается, ты, занимаясь этим, улыбаешься.

– У него будь здоров глаз, у пацана этого, – говорит папа, глядя, как Томми отбивает раз за разом. Отец в тот день тоже улыбался.

Но на прошлой неделе были только мы с папой, и он не улыбался. Келли не стало минувшим летом, и отец не хочет заводить другую собаку, потому что, говорит, не хочет еще раз пережить это. Под «этим» он подразумевает то, как Келли заболела, и нам пришлось ее усыпить. У нее был какой-то типа рак. Поскольку мама оказалась очень расстроена, а Томми носило невесть где, в ветеринарку усыплять Келли поехали мы с папой.

Отец не хотел, чтоб я с ним ехал, но я заревел и сказал:

– Это моя собака, и мне надо быть последним, кого она увидит перед смертью, чтоб ей было безопасно. – Ну и папа согласился взять меня с собой.

По дороге туда все мы втроем помалкивали. Келли вела себя тихо и будто бы вроде как понимала, что́ сейчас произойдет. Я молчал, потому что знал, что́ сейчас произойдет. Папа же молчал, потому что, наверное, понимал, что, если заговорит, может разреветься.

Сами знаете, как иногда пытаешься удержаться от слез и вроде бы хорошо получается и кажется, что преодолел их, но потом приходится что-то сказать, и стоит только открыть рот, как подбородок начинает дрожать, и разверзаются хляби, и слезы катятся, и расхныкиваешься напрочь? Думаю, это-то с папой в той поездке и происходило. И если б он расплакался, то было б целое дело, потому что я его в слезах не видел сроду. Он, напомню, парняга, который шутит шутки про то, как его собственного отца застрелили насмерть, и возит своих детей в бар, где это случилось, чтоб там с ними выпить в честь великого дня, каким он стал для всей семьи.