Добираемся в ветеринарку, врач объясняет нам, как будут усыплять Келли. Сперва ей сделают укол, от которого она станет вроде как пьяная, а затем следующим уколом усыпят – навсегда. Пока ветеринар все это объясняет, я смотрю на отца, и опять у него такой вид, будто он того и гляди заплачет. С ним происходит то самое, когда подбородок дрожит, и понятно, чего ждать дальше. Ветеринар спрашивает, хотим ли мы держать Келли, пока он делает ей уколы, или лучше подождем снаружи. Я хочу остаться, потому что мне надо, чтобы Келли меня видела и перед тем, как отправиться на небеса, чувствовала себя в безопасности.

Папа спрашивает:

– Ты уверен, что хочешь на это смотреть, парнишка? Будет довольно грустно. – Это первые слова, которые он произносит с тех пор, как мы сели в машину. Но, произнося их, на меня не смотрит, потому что не может, потому что слезы – вот они, готовы брызнуть.

Говорю ему:

– Я уверен.

Келли вкалывают первый укол, и она бродит по кабинету с минуту, и кажется, что все нормально, она похожа на себя обычную, но затем ее начинает качать, как пьяную в стельку, и она падает. Я бросаюсь к ней и беру ее на руки и обнимаю и смотрю на папу, и вот оно, папа плачет.

– Давай, пусть врач делает свое дело. Ни к чему тебе это видеть.

Но я никуда не ухожу. Теперь реву и я, потому что Келли у меня на руках и я знаю, что она растеряна, однако в основном я реву потому, что никогда не видел, как плачет мой отец, и от этого еще горше.

Ветеринар говорит:

– Мальчик пусть остается, если хочет. Ей у него на руках, кажется, радостнее.

Отец едва в силах и слово вымолвить, подбородок у него трясется, и он просто качает головой и говорит:

– Я подожду тебя снаружи.

Папа выходит, а я сажусь, не выпуская Келли из объятий, и врач говорит:

– Похоже, пора. Ты готов попрощаться?

Я киваю и целую Келли в то место у нее на голове между ушей, где ей нравилось, чтоб ее чесали, и шепчу ей, что люблю ее. Ветеринар берется за шприц и втыкает его ей в переднюю лапу, и, когда вещество-которое-усыпляет входит в Келли, она поворачивает голову и смотрит на меня, прямо в глаза, и вид у нее растерянный, словно она думает: «Что тут происходит?» А затем голова у нее повисает, и на этом всё. Ее больше нет. Ничего грустнее не увидишь. Даже теперь, когда я это пишу год спустя, все равно реву. Ветеринар позволяет мне сидеть с нею в обнимку на полу сколько захочу и говорит, что я очень сильный юноша.

– Ты ей это облегчил, – говорит он перед тем, как уйти. Чуть погодя заглянула медсестра и спросила, в порядке ли «мы». Я решил, что это мило с ее стороны – вот это «мы». Кивнул, и она забрала у меня Келли, а через несколько недель мы забрали ее прах. Мы с отцом захоронили половину ее праха под кленом у нас на заднем дворе, потому что там было ее любимое место, где она писала по утрам.