Я сидел в угловой кабинке, ел взятое – один обычный кусок и один сицилийский – и все думал о том, что мама сказала в День святого Патрика: «Не о такой жизни мечтает юная девушка». Не понимаю, почему она так думает, мне-то наша жизнь нравилась, ну или по крайней мере когда-то, до того, как я стал питаться в одиночку в углу «Пиццы Аморе», когда у папы выходной день и мы вообще-то должны ужинать вместе, всей семьей.

Даже до смерти Деда такие вот паршивые дни случались все лето напролет, а теперь родители не просто ссорятся, а, кажется, просто не выносят друг дружку. Совсем уж мерзко было, когда у папы снова не завелась его машина, «Форд-Пинто» 1973 года. Папе нужно было на ночную смену, а напарник Кармине уже уехал и не мог за ним заскочить, поэтому если машина не заведется, добираться предстоит поездом. Я вышел помочь, потому что Томми дома не было, хотя после того, как он на днях пришел пьяный, его вроде как посадили под домашний арест – но на него родители все равно не имеют никакой управы, вот он и делает что хочет.

Папа велит мне держать фонарик, а сам копается в моторе. Он что-то делал с карбюратором и орал, чтобы я светил точно туда, где он работает. У меня уставала рука, луч все время съезжал, папа ничего не видел и злился все сильнее. В конце концов он сказал:

– Ну на хер, поеду по клятой железке Лонг-Айленда.

Когда он зашел в дом за вещами, мама сказала, что ему лучше просто взять больничный. Не знаю, почему это взбесило его еще сильнее, но именно так и вышло, и они начали орать друг на друга. Когда они вот так орут, я убегаю на задний двор, чтобы не слышать всех этих гадостей, какие они друг дружке выкрикивают, поэтому не могу точно сказать, из-за чего они ругались, но, когда папа ушел, шваркнув дверью, на станцию, мама расплакалась. Я не знал, как ее утешить, потому что это были не обычные грустные слезы. То были настоящие – громкие, судорожные рыдания. Если бы наша старая собака Келли была жива, она бы запрыгнула на диван и стала слизывать мамины слезы, и мама бы засмеялась. Мне хотелось бы сделать что-нибудь такое, чтобы она улыбнулась, но я не могу, а видеть, как она вот так плачет, было слишком странно, поэтому я тихо спустился в подвал и стал гонять по кругу первую сторону «Ржавчины живьем». Вот уж настроенье так настроенье. После «Сахарной горы», «Я – дитя», «Приходит время» и «После золотой лихорадки»[74] накрывает тоской будь здоров как. Наконец мама спустилась и спросила:

– Чего ты слушаешь одни и те же грустные песни? Сам себя мучаешь, что ли? – Я пожал плечами. Сам не знаю, зачем слушаю грустные песни, когда мне и так плохо. Я толком не понимаю, зачем вообще делаю что угодно.