Но в тот вечер после ужина папа спрашивает, нельзя ли ему немножко моего печенья на десерт, и я вынужден сказать ему, что мама, должно быть, забыла на этой неделе купить мне печенья, потому что найти его сегодня после мессы я не смог. Конечно же, я знаю, что она не забыла, и мы все знаем, кто их съел.

Мама говорит:

– Ты чего вообще? Я сегодня была в магазине, принесла тебе «Орео», а твоему брату – его «Крошку Ахой».

Она по-прежнему называет эти торговые марки, хотя мы с прошлого года начали покупать всю еду без торговых марок, не только печенье – вообще всё. У нас безымянное молоко, мы заливаем им безымянные хлопья, намазываем безымянную арахисовую пасту и безымянный джем, и даже спагетти у нас безымянные, их мы поливаем безымянным красным соусом. Продукты без марки продаются в черно-белых коробках и дешевле обычных марочных. Приходится признать: когда заходят друзья и видят, что у тебя в буфете и холодильнике все в черно-белых коробках без торговых марок, делается немножко неловко, потому что смотрится это так, будто ты нищий и тебе не по карману обычные марочные товары.

Отец говорит:

– Какая разница, как это выглядит? На вкус все одинаковое. Разве нет?

– Ну, наверное.

– Тогда кому не насрать, что там думают твои друзья? Они что, аристократы? В деньжатах купаются? На Парк-авеню живут? Вот уж вряд ли.

В деньжатах они, может, и не купаются, но, сдается мне, денег у них побольше, чем у нашей семьи, потому что новой машины у нас не бывало никогда, почти всю одежду я донашиваю за Томми, а теперь у нас еще и еда без опознавательных знаков, но, конечно, рот я свой на эти темы не раскрываю.

В общем, папа хочет мой безмарочный «Орео», да только его нисколько нету, а потому папа смотрит на братца моего Томми, а Томми ему говорит:

– Ты чего на меня смотришь?

А папа ему:

– Потому что это всё ты. А ну тащи свою задницу в кулинарию и купи новую коробку своему брату. Рысью!

Томми встает из-за стола и уходит в магазин, но мне бросает взгляд, который говорит: «Я тебе сегодня наваляю, когда вернусь». Но Томми не приносит печенье – и не наваливает мне в тот вечер, потому что братец не показывается дома несколько дней. Когда же наконец заявляется, родители даже не орут на него и не сажают его под домашний арест – они понимают, что это без толку.

– Что станем делать? – говорит отец. – Через полгода он дорастет до армии. Пусть там с ним разбираются.

И вот они махнули рукой на Томми, и это, когда он возвращается-таки домой, дает ему «зеленый свет» на то, чтобы выписать мне пару раз ногой в голень, сделать моей голове «тиски» и обозвать меня мамкиным сынком. Было время, он заставлял меня поклясться, что я ничего не скажу маме с папой, потому что так поступают ссыкуны, и я, как всегда, не стучал на него. Но теперь он не утруждается даже предупреждать меня, и я просто получаю от него трепку.