Я спрашиваю у папы:

– Чего нам приперло купить машину у этих?

Он ответил:

– Потому что она продавалась и цена была подходящая. А что? Тебя что-то не устраивает?

– Нет, – говорю. Он не в настроении, и я решаю не заикаться насчет засохших козявок, которые я нашел под днищем заднего сиденья, пока выгребал старые газеты, пустые банки из-под газировки, фантики, вонючие пляжные полотенца и канистры из-под масла. Я знал: если скажу про козявки, придется их оттирать, а я к этим мерзким засохшим соплям прикасаться не собираюсь.

Томми, увидев новую машину, обозвал ее «говномобилем», потому что она снаружи коричневая, весь салон у нее коричневый и «сама вообще кусок говна». Наверное, уже пора привыкнуть к таким вот старым дрянским развалюхам, как говномобиль, потому что у нас всегда были только такие, кроме одного раза в 1972 году, когда мы купили новенькую «Шеви-Импалу». Я тогда был слишком маленький, чтобы ее отчетливо помнить, но видел на семейных фотографиях. Ее угнали, когда папа однажды поехал на ней на работу. Представляете, кто-то просто взял и прямо с улицы украл у полицейского машину, припаркованную в одном квартале от участка?

– Это Нью-Йорк, сынок. Земля свободных, обитель борзых, – сказал он. – Вот потому мы больше и не покупаем новые машины.

По дороге в Бронкс пошел дождь, и мне стало легче: это значило, что я ничего веселого с друзьями все равно не пропускаю. Сидим мы с Томми сзади в говномобиле, и вдруг, без всякой причины, Томми давай лупить меня кулаком в бедро, отчего у меня немеет нога. Отец грозит остановиться и надавать Томми как следует, но мама хочет только тишины и покоя, поэтому велит мне перелезть вперед и сесть между ней и папой. Томми от этого счастье – он теперь может растянуться на всем заднем сиденье. Через пару минут он уже храпит, отсыпаясь после очередной пьянки.

Мы едем дальше, и тут я показываю на машины на обочине, обворованные под ноль. Если у тебя ломается машина, и ты оставляешь ее на трассе, чтобы сходить за бензином или найти таксофон и вызвать эвакуатор, почти гарантировано, что к твоему возвращению с нее что-нибудь скрутят. Если уйдешь ненадолго, обычно снимают колпаки. Если надолго – заберут и колеса. А если оставить на ночь, исчезнет всё: двери, крылья, бамперы, сиденья, даже руль.

Мама в ужасе: боится, что эта новая развалюха сломается, и нам придется остановиться на Большой центральной магистрали и сидеть в машине, пока папа не вернется с эвакуатором. Такое уже было прошлой зимой на Бронксской скоростной. У нашего старого «Пинто» не работал датчик топлива, поэтому каждый раз, когда папа заправлялся, он записывал на карточке, приколотой к солнцезащитному козырьку, сколько галлонов залил и сколько миль пробег. Так он отслеживал, когда пора снова заправляться. И вот в декабре прошлого года «Пинто» расчихался, а потом просто заглох прямо посреди шоссе – тут папа сразу понял, что дело нечисто. Мало того что мы устроили пробку, стало еще хуже, когда мы с Томми помогали толкать машину к обочине, а все эти чокнутые нью-йоркские водилы сигналили, орали и называли нас шмуками, козлинами и обсосами. Папа не из тех, кто позволяет так обращаться к его детям, поэтому он орал в ответ, показывал средний палец, предлагал съехать на обочину и сказать это ему в лицо, а мама сидела за рулем и орала нам, чтобы мы, ради Христа, просто толкали, и всё. Когда мы наконец дотащили машину до обочины, папа сгреб Томми.