– Ребятки, вы бы видели, как это смотрелось в шестьдесят четвертом. Словно попал в будущее, – говорила она. – Столько надежды рождалось внутри. А теперь вы гляньте. Развалины. Ржа и гниль.

Она рассказывает нам про «Унисферу» – огромный глобус, который до сих пор видно с шоссе. Показывает павильон Нью-Йорка с «Палаткой предстоящего» и тремя смотровыми башнями, которые теперь покрыты пятнадцатилетним слоем голубиного дерьма. Я спрашиваю про две старые ракеты, которые там все еще стоят, и она говорит, что это всё, что осталось от «Космического парка». Обожаю глазеть на те ракеты, прижимаюсь лицом к стеклу, чтобы разглядеть получше, но дождь крепчает, и поди разгляди что-нибудь.

По правде говоря, всегда немного уныло это – видеть место, которое мама так любит, а оно превратилось в развалины, гниющие и ржавеющие, однако в такой вот дождливый день оно еще тоскливее. Мы уезжаем все дальше от старой территории Всемирной выставки, мама умолкает, и я снова вижу в ее глазах печаль. И чувствую, что появилась она и в моих глазах. Может, грусть заразна, а может, это у нас семейное, как веснушки у меня на носу, доставшиеся от мамы, а ей – от ее мамы, хотя она почти не помнит у той на носу никаких веснушек, потому что ее мама умерла, когда моя мама была маленькой, и она едва ли вообще что-то про нее помнит, и есть всего одна фотография, а на ней бабушка на палубе корабля по дороге из Ирландии сюда, снимок старый, зернистый, черно-белый, и не разберешь, были у нее веснушки или нет, но Дед Максуини говорил, что ой да, красавица была, все лицо усыпано веснушками, оттуда они и у тебя, молодой человек, вот как есть.

* * *

Грусть не прошла и когда мы приехали к Деду и Гиллиган, потому что Дед стал старый и, видно, уже тогда был болен: едва вставал с кресла. Мне сделалось странно от его вида – таким он стал слабым, будто жизнь почти вышла из него, и я вспомнил, как чувствовал себя виноватым за то, что мне не хотелось сюда ехать, хотя в детстве я обожал бывать у него в квартире. Может, потому что я подрос, а когда растешь, с бабушками и дедушками становится скучно. Но, мне кажется, в основном все из-за того, что Деду не по силам стало то, из-за чего с ним когда-то было весело.

Раньше Дед водил нас с Томми на крышу, откуда видно стадион «Янки», и, если шла игра, слышалась толпа, комментаторы и орга́н, будто сидишь прямо на трибуне, даже если поля не видно. Дед не любил бейсбол, потому что был, как он говорил, «падди-с-корабля», но знал, что мы-то бейсбол любим, и всегда подстраивал так, чтобы мы приезжали в дни игр. Но сегодняшнюю игру отменили из-за дождя, и на крышу мы не пошли.