– Это вряд ли, – говорит папа, а я смотрю на него как на чокнутого, потому что мы слышали это уже миллион раз.

– Когда я был мальчишкой, мы сидели в высокой траве у конца взлетной полосы и смотрели, как самолеты взлетают и садятся. Лежали на спине, и самолеты пролетали так близко, что можно было помахать пилоту – они махали в ответ. Даже сам Чарли Линдберг. Невероятно. А потом они взяли и понастроили там этот клятый торговый центр? Думмкопфы.

Мне нравится слово «думмкопфы», потому что по звуку оно то же самое, что и по смыслу. Баззи называет думмкопфом любого, кто подходит к прилавку и еще не решил, что заказать.

– О чем ты, к чертям, думал последние десять минут, ты, думмкопф? Мне весь день делать нечего, только ждать, чтоб ты определился? Следующий!

Если Баззи назвал тебя думмкопфом, а ты не знаешь, что это значит, ты все равно поймешь, что он назвал тебя идиотом, потому что именно так оно и звучит. То же самое со словом «прихвостень»: даже если никогда раньше такого слова не слышал, все равно ясно, что это что-то нехорошее. Шмак, шлемель и шмегегге[80] тоже забористые слова, но мое любимое – «шелудивый». Это значит «грязнуля», только хуже. Если кого-то назвали шелудивым, сразу понятно, что это, скорее всего, человек не очень-то чистый и опрятный. Даже по тому, как это слово ощущается во рту – шелудивый, – уже ясно, о чем речь. В нашем квартале есть семья, которую мы зовем «шелудивые О’Ливи», и это имя им в самый раз: у них восьмеро детей, один грязней другого. Говорить вам, что о них думали два старых лютеранина, когда они приехали жить в наш район, вряд ли надо.

Тут папа выкладывает Хенри историю, которую уже выдавал ему миллион раз, но Хенри, похоже, все равно ее не помнит. Наверное, так у стариков и бывает – они всё рассказывают и рассказывают друг другу одно и то же. Когда повторяешь любимую байку новому человеку, это еще можно понять, но эти двое берутся за свое при каждой встрече.

– Когда я был мальчишкой, – говорит папа, – мы точно так же торчали в Ла-Гуардии[81] , когда это еще был маленький сонный аэропорт. В школе я учился с парнем, который переехал в Асторию, и летом мы гоняли от его дома на велосипедах ловить рыбу в ручьях, которые тогда текли по болотам, а по дороге назад прятались в кустах у конца полосы, ложились на спину и смотрели, как эти здоровенные самолеты взлетают и садятся прямо над нами. И скажи мне, Хенри, было ли для ребенка что-нибудь более захватывающее?

Хенри не отвечает. Просто кивает с улыбкой. И папа тоже кивает с улыбкой. И вот они оба стоят молча, кивают, рассеянно смотрят куда-то и улыбаются. Наверное, поэтому старики так любят рассказывать одни и те же истории из своего детства – от них хочется улыбаться.