Все старые ирландские бары, вроде «Русалки», где познакомились мои родители и впервые вместе танцевали, уже исчезли, а «Ирландский круг» пока держится. Мы сели у стойки, я взял колу, папа – ирландский виски «Джеймисон» и закурил сигару. В баре сидят старики, расспрашивают папу про Свенску, про его мать и отца и про отцова дядю Эндрю, владельца заправки на углу возле школы на Бич-Ченнел. Папа говорит мне, что в 1950-е это было очень приличное место и мама его любила, потому что в «Ирландском круге» никогда не случалось драк.

– Тут было что надо заведение, с кружевными занавесками, никакой трущобной ирландщины, – смеется он.

Я оглядел этих дядек, которые пили среди бела дня, и ни один не смотрится чересчур чинным. Я спрашиваю папу, был ли он «трущобной ирландщиной», поскольку знаю, что он ею был – и гордится этим.

– Еще какой, задница моя на кон, но я выбрался оттуда. А ты поднимешь нас на следующий уровень, – говорит он мне. – Поэтому я и кишки из тебя вынимаю с чтением и писаниной. В отличие от всех нас, ты-то в колледж пойдешь. – Опять он за свое – про колледж. – Мне плевать, что нам для этого предстоит сделать. Не сдавать тебе экзамен на госслужбу. Ты поступишь в хороший колледж, а мы с твоей матерью уж сообразим, как его оплатить.

Чтоб вы знали, экзамен на госслужбу сдают те, кто хочет стать полицейским, пожарным или мусорщиком. В нашем районе полно госслужащих и всяких таких, кто не учился в колледже. Много таких и в «Ирландском круге».

Через какое-то время мне стало скучно, и я спросил папу, не хочет ли он сыграть в шаффлборд. В баре есть длинный старый столище из дерева, посыпанный опилками.

– Не сегодня, парень. Я б, может, и да, если бы твоя мама была здесь. То была ее игра.

Я понял: вот оно, самое время спросить, почему мама не поехала с нами, но снова струсил.

Возвращаемся молча. Солнце уже село, небо оранжевое. Мое любимое время летнего дня. Дует легкий ветерок, много где перед домиками хлопают американские флаги, пахнет бургерами и хот-догами, которые люди жарят на грилях. Папа берет меня за руку. Обычно он так больше не делает, и я ни за что не позволил бы ему держать меня за руку посреди улицы Мальборо, но здесь, в Рокауэе, я почти никого не знаю, поэтому не против. Если честно, я не просто не против – мне нравится, но отчего-то хочется плакать, и я сам не знаю почему. Как я уже говорил, этим летом меня вообще многое сбивает с толку.

К счастью, я спасен от слез, потому что вы только гляньте – мистер Форд тарахтит по улице на своем велосипеде с моторчиком. Папа отпускает мою руку, чтобы помахать старику, и мне не приходится объяснять, почему я реву без всякой причины. Мистер Форд машет нам в ответ, но не останавливается, а подъезжает к другому домику, где у забора его ждет какая-то бабка, не такая древняя, как он, и они целуются. Мама была права: у него есть подружка. Теперь понятно, зачем он приделал мотор к велосипеду – иначе, если б сам крутил педали, до Рокауэя не доехал бы ни за что. На его месте я бы просто катался на старом «Корвете» и вообще забыл про велик.