Камбала огромная, прямо как в рыбацких разговорах – с дверной коврик. Монашки ликуют вместе с нами и машут нам вслед, а я размышляю, летом сестры, которые из моей школы, такие же или нет. Улыбаются ли они, машут ли рыбакам и молятся ли за них, или эти две какие-то особенные? Может, поэтому их и отправили в этот дом отдыха на заливе – потому что они добрые. А может, они добрые и приветливые, потому что живут у воды, а все знают: люди, которые живут у воды, счастливее тех, кто нет. Если так, я бы помолился, чтобы нашу Бычиху тоже пригласили следующим летом в «Звезду моря». Не для ее блага, а для нашего.

Папа вытаскивает крючок из пасти камбалы и, удостоверившись, что мы уже достаточно далеко от монахинь, хватает рыбу за хвост и два раза долбает ее головой о палубу, чтобы оглушить. Как бы я ни любил рыбалку, эту часть я не выношу. Отец достает филейный нож, втыкает его рыбе за головой и принимается разделывать, срезает мясо с обеих поверхностей. Покончив с этим, выбрасывает голову, хребет и хвост обратно в залив – на корм чайкам и крабам, а наш ужин кладет в холодильник рядом со своим «Будвайзером» и моей виноградной газировкой.

Перед тем, как вернуться в марину, мы останавливаемся у маленького пляжа сразу за Мостом Ветеранов в Рокауэе. Я спрыгиваю с носа со швартовым концом и привязываю лодку к старым деревянным сваям домика на заливе, который смыло много лет назад. Тут любимое папино место для ловли моллюсков, он заглядывает сюда с самого своего детства. Мы заходим в воду по щиколотку и вдавливаем ступни в илистое дно, нащупываем моллюсков. Когда чувствуешь ракушку пальцами ног, наклоняешься и выкапываешь ее руками. Есть этих моллюсков нельзя – вода здесь уже много лет загрязнена. Поэтому сюда больше никто не приходит, и их тут полно. Крупные называются «венерки» или «чаудеры», а мелкие – «морские петушки» или «мыски». Папа любит рассказывать, что мыски получили свое название от Литл-Нека[111] на Лонг-Айленде, которое когда-то было знаменитым местом их ловли. И пусть нам приходится бросать моллюсков обратно, папе все равно нравится приходить и их выкапывать. Мне тоже нравится. Если бы мы ловили полосатого окуня, можно было б использовать этих моллюсков как наживку, но мы ловим только камбалу, а потому просто закидываем ракушки обратно в море.

Папа говорит:

– Помню, стоял на этом самом месте, когда был таким, как ты, и занимался тем же самым. Я, мой брат и наши друзья – вкапывались ногами в ил и таскали ракушку за ракушкой. Продавали их рыбакам на мосту по несколько центов за штуку. Пара десятков – и у тебя уже два-три доллара. Это было сразу после войны, и для двенадцатилетнего пацана тогда это были большие деньги.