— Он же убьёт меня! — выкрикнула я, чувствуя, как паника снова сжимает горло.
— Именно, — спокойно подтвердил Барниган, чуть закинув голову и глядя на меня сверху вниз. — Он узнает тебя. И он потеряет над собой контроль при правителе.
— Вы… вы используете меня как приманку? Словно кусок мяса на охоте?!
— Как пешку, Ивилия, — отрезал Кандер. — И завтра ты сыграешь свою роль в моей партии. Ты наденешь платье прислуги, будешь улыбаться и наливать вино.
Пешка. Он сказал это без злобы. Без презрения. Просто — констатация. Как хирург, который говорит: «Это скальпель. Он режет». Не хорошо, не плохо. Просто — так есть.
— А если я откажусь? — с отчаянием спросила я.
Я знала ответ. Знала ещё до того, как спросила. Но мне нужно было услышать. Нужно было, чтобы он сказал это вслух. Чтобы я могла ненавидеть его за это. Чтобы у меня было хоть что-то — хоть капля злости, хоть искра сопротивления.
— Тогда я верну тебя в гарнизон, — без единой эмоции ответил генерал. — Выбирай.
Сарай. Солома. Двое солдат с расстёгнутыми штанами. Грязь. Боль. Я вспомнила всё это — и меня передёрнуло. Тело помнило. Тело не забыло. Оно кричало: «Не туда. Что угодно, только не туда».
Я сжала зубы. Выбора не было. Я была ничтожеством в чужой игре, но пока пешка остаётся на доске — у неё есть шанс дойти до края.
— Я буду подавать вино, — тихо сказала я.
Барниган едва заметно кивнул, развернулся и вышел из комнаты.
Дверь закрылась. Засов щёлкнул. Шаги — тяжёлые, уверенные — удалились по коридору.
Я осталась одна. Я закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.
17
Я очнулась не сразу. Сознание возвращалось медленно, будто кто-то тянул меня за волосы из чёрной, вязкой воды, не давая вынырнуть. Сначала пришёл запах — спёртый воздух комнатушки, старая пыль, горькие травы, дым и едва уловимый металлический привкус крови. Потом — боль. Она разливалась по телу тугими волнами: от висков к затылку, от поясницы к коленям, от рёбер к запястьям. Каждая волна оставляла после себя ноющую, липкую усталость. Я попыталась пошевелить пальцами, но они не слушались, словно налились свинцом. В горле пересохло. Голова гудела так, будто внутри неё всё ещё звенели какие-то чужие голоса.
И тут сквозь леденящий туман пробилось нечто иное. Не мысль — телесный ужас. Чья-то тяжёлая, чужая рука бесцеремонно задирала край моей грубой юбки. Холодные, костлявые пальцы с неприятной, жёсткой уверенностью сжали обнажённое колено и медленно, без спешки, поползли выше по бедру. Кожа под ними покрылась колкими мурашками, а внутри всё сжалось в тугой комок. Я не понимала, где я, кто я, что происходит, но тело уже знало ответ: бежать. Прятаться. Закричать.