52
Тяжёлая, чугунная глухота расступалась медленно, неохотно, с противным, въедливым звоном в ушах. Первым, что ко мне вернулось, было ощущение нечеловеческой, разрывающей виски боли. Казалось, кто-то медленно прокручивал раскалённый гвоздь прямо за моим правым глазом, реагируя на каждый, даже самый слабый отзвук стука собственного сердца. Боль пульсировала в такт с ударами — тупая, тягучая, — и от этого казалось, что голова вот-вот расколется. Во рту пересохло. Язык прилип к небу, горький привкус вина и чего-то ещё — металлического, чужого — осел на губах. Я попыталась сглотнуть, но горло сжалось, и я едва не застонала от одного этого движения.
Я заставила себя разомкнуть веки. Свет в спальне был приглушён — тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты и почти не пропускали утренний солнечный луч, оставляя комнату в приятном полумраке. Но даже этот мягкий янтарный полусвет отозвался вспышкой резкой боли в затылке. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза — медленно, осторожно, — и комната поплыла передо мной, расплываясь по краям, как чернила на промокашке.
— Аккуратно, — низкий, бархатистый голос прозвучал совсем рядом, буквально у самого изголовья.
Я даже не успела испуганно вздрогнуть. Нежная, но непреклонная ладонь прилегла к моей шее, слегка приподнимая голову над высокой подушкой, а к губам прикоснулся холодный край гранёного хрустального флакона. От него разило терпким, резким запахом мяты, сушёного вереска и горной смолы. Запах был острый, почти неприятный, но в нём чувствовалась сила.
— Пей, Иви. До дна, — тихо, с непререкаемой властью скомандовал Кандер.
Я послушно приоткрыла рот, и в горло потекла обжигающая, густая жидкость с горьковато-сладким послевкусием. Зелье прокатилось по пищеводу горячим комком, и уже через пару секунд огненная волна устремилась вверх, к затылку, быстро смывая тупую, пульсирующую боль в висках. Туман в голове начал стремительно рассеиваться, уступая ясности. Боль уходила — не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы я снова могла думать. Чувствовать. Вспоминать.
И вместе с этой ясностью пришло осознание.
Я моргнула, опустив взгляд вниз, и всё моё тело мгновенно сковал ледяной ужас. Тяжёлое синее платье, которое вчера так аккуратно расправляла на мне Ирма, лежало бесформенным комом на полу возле кровати. Шерсть смялась, рукава вывернулись наизнанку, и в этом комке было что-то постыдное. Что-то, что кричало громче любых слов. Покрывало было сбито к подножию ложа, а сама я лежала под одной лишь тонкой льняной простынёй, чувствуя под ней прохладу собственного обнажённого тела. Простыня была смята, скручена, будто я металась во сне. Или не во сне. Ткань прилипала к коже, и от этого прикосновения по телу пробегала дрожь — не от холода. От чего-то другого.