Слова выходили рваными, короткими, как выдохи умирающего. Я понимала, что говорю ерунду. Что оправдания здесь не сработают.
— Молчать, — не повышая тона, произнёс Алинер. Но от этого «молчать» по стенам тесной комнаты прачечной, среди чанов с кипящей водой и горок щелочного мыла, пробежала волна инея.
Я почувствовала, как холод пополз по полу, обвиваясь вокруг моих босых лодыжек. Вода в ближайшем чане покрылась тонкой коркой льда. Мыльная пена, висевшая на краю, застыла, превратившись в белую, хрупкую, ломкую массу. Магия. Настоящая, живая, страшная магия, о которой раньше, в моём прежнем мире, — мире электричек, детских утренников и просроченного кефира в холодильнике — я не знала ничего. Здесь она была воздухом. Здесь она была кровью. И она подчинялась ему.
— Ты посмела надеть убранство Агвории? Ты, чья жизнь не стоит и той шёлковой нити, которой подшит этот подол?
Он сжал подбородок ещё сильнее, заставляя меня запрокинуть голову. Мои русые волосы, вымокшие в помоях, тяжёлыми плетьми свисали вдоль спины. Я смотрела в его серо-жёлтые, полностью лишённые человеческого тепла глаза и видела в них не просто гневливого аристократа. В них была зияющая бездна, для которой смерть человека — менее заметное событие, чем давка мухи на подоконнике.
2
Я искала в этом взгляде хоть что-то. Гнев — да, он будто бы был. Но гнев — это эмоция, а эмоция — это человеческое. А в его глазах не было человеческого. Только пустота, затянутая тонкой плёнкой вежливости, как тонким льдом затянута чёрная вода. Если наступить — провалишься. И никто не услышит всплеска.
— Я прошу… простите… — сиплый выдох вырвался из груди. В глазах темнело от нехватки кислорода. Алёна Смирнова, тридцать девять лет, бывший воспитатель с нормальной, понятной жизнью, умершая от нелепого удара током в ванной, сейчас сжалась в самый дальний угол сознания двадцатипятилетней Ивилии Халевилл. Здесь не было полиции, не было законов, не было защиты. Был только этот лишающий рассудка страх перед существом, обладающим абсолютной властью.
— Простите? — маг слегка наклонил голову набок, с едва уловимым любопытством рассматривая, как по моей щеке ползёт грязная капля. — Прощения достойны лишь те, кто обладают властью. А ты — грязь под сапогами.
Он резко разжал пальцы. Я рухнула на колени, едва не ударившись лбом о край чугунного чана. Намокший шёлк платья невесты тяжело хлопнул по мокрым каменным плитам.
— Поднимите её, — небрежно бросил Алинер, вытирая пальцы белоснежным платком.
Двое стражников в тяжёлых стальных латах, украшенных чеканным гербом в виде коронованного ворона, шагнули вперёд. Их кожаные перчатки мёртвой хваткой впились в мои плечи. Я попыталась закричать, когда шёлк подвенечного платья с треском порвался на спине — стражники просто рывком поставили меня на ноги.