Память вспыхнула яркими, рваными, стыдными кусками: виноградный сок на его пальцах, мой собственный дерзкий, пьяный шёпот, поцелуй... сокрушительный, дикий поцелуй, от которого у меня земля ушла из-под ног, а потом... его руки на моём теле, кровать, горячее дыхание и... темнота. Всё это пронеслось перед глазами за одно мгновение — быстрое, как удар. Я помнила не всё. Обрывками. Кусочками. Тепло его ладоней на талии. Шёлк простыней под спиной. Свои собственные стоны. И его имя. Его имя на моих губах. Снова и снова.
О Боги... Что я наделала?
Кровь хлынула к моим щекам с такой силой, что я готова была сгореть прямо на этом шёлковом белье. Стыд — жгучий, оглушительный, всеобъемлющий — сжал горло стальной хваткой. Я с трудом подавила рвущийся наружу панический вздох и судорожно натянула простыню до самого подбородка, вжимаясь спиной в мягкое изголовье. Ткань скользнула под пальцами, холодная и гладкая, и от этого прикосновения стало ещё хуже. Ещё стыднее. Я чувствовала, как рисунок на шраме пульсирует — ровно, тепло, настойчиво, — и от этого тепла не было спасения. Оно шло изнутри. Оно было частью меня. Частью его. Частью того, что случилось ночью.
Кандер сидел на краю кровати. На нём не было сурового военного камзола — только тонкая белая рубашка с расстёгнутым воротом, открывавшим мощную шею и часть груди. Его золотые глаза смотрели на меня с нечитаемым, глубоким выражением, в котором мешались усталость, приглушённый азарт и какая-то странная, доселе незнакомая мне мягкость.
— Как голова? — нарушил он тишину, убирая пустой флакон на ночной столик. Стекло звякнуло о дерево — тихо, коротко, — и в этой тишине звук прозвучал как удар.
53
— Проходит... — выдохнула я. Мой голос прозвучал сипло. Я лихорадочно избегала его взгляда, уставившись на узорчатый ковёр. Пальцы всё ещё сжимали простыню — так крепко, что ногти побелели. — Что... что это было за зелье?
— Настойка из листьев серебряного горноцвета и капли драконьего цвета, — ответил он, складывая руки на груди и чуть нагибаясь ко мне. Его голос был ровным, спокойным, будто он говорил о погоде. Будто не было ни ночи, ни вина, ни того, что случилось между нами. — Самое лучшее средство от последствий южного вина, которым ты так увлечённо упивалась накануне.
Каждое его слово звучало как скрытый упрёк моей глупости и сдержанности, которую я так позорно потеряла. Он не повышал голоса. Не обвинял. Но в этом спокойствии было что-то хуже обвинения. Что-то, от чего я чувствовала себя маленькой. Глупой. Пьяной девчонкой, которая не удержала себя в руках.