Она жива. Она должна быть жива.
Если бы она была мертва — было бы тело. Но тела нет. Значит, её забрали. Значит, она где-то там. Одна. Напуганная. В руках тех, кто оставил на траве следы тёмной магии.
Совраин. Это он. Я знал это так же точно. Он не смирился с тем, что я отобрал у него игрушку. Он не смирился с тем, что я публично унизил его. И он решил забрать её обратно. Тихо. Чисто.
Но он не знал одного. Он не знал, что я — Кандер Барниган. Генерал-дракон. Тот, кто сжигал вражеские армады. Тот, кто не оставлял никого в живых. Тот, кто не прощал.
Я повернулся к Агвории. Она смотрела на меня — с удивлением, с настороженностью, с чем-то похожим на страх. Впервые за долгое время я видел страх в её глазах.
— Ты знала? — спросил я. Тихо. Мёртво. — Ты знала, что он это сделает?
— Кандер, я не...
— Ты. Знала?
Она отшатнулась. Побледнела. Но не ответила. И этого молчания было достаточно.
Я вышел из покоев сестры, не говоря больше ни слова. Капитан следовал за мной — бледный, испуганный.
— Подними весь гарнизон, — приказал я, не оборачиваясь. — Всех. Всадников, магов, драконов. Пусть прочешут лес. Пусть найдут её. Живой или...
Я не смог закончить. Горло сжало.
— Живой, — повторил я. — Она должна быть найдена живой.
— А если... если это Совраин, господин? — тихо спросил капитан.
Я остановился. Обернулся. Посмотрел на него — и в моих глазах было столько холода, столько тьмы, столько обещания, что он отшатнулся.
— Если это Совраин, — сказал я, — то завтрашняя охота станет последним днëм в его жизни.
32
Темнота в окнах экипажа густела с каждым поворотом колеса. После того как крыша поместья исчезла за сосновыми кронами, лес вокруг вырос, сомкнулся над дорогой непроницаемым сводом. Вековые ели шевелились, словно лапы огромных слепых чудовищ, цепляя корявыми ветвями карету.
Я сидела уткнувшись лбом в холодное стекло. Каждая кочка, каждый ухаб вырывали меня из мыслей о моей новой и в тот же момент старой жизни.
Прачечная.
Пар, щёлочь, обжигающая пальцы вода. Простыни, которые я стирала для чужих людей, пока моя собственная жизнь протекала сквозь пальцы — как вода из прохудившегося ведра. Я помню каждую мозоль на ладонях, каждую трещину на коже, каждый вечер, когда руки не разгибались, а спина ныла так, что я засыпала прямо на полу у чана. Помню, как щёлочь разъедала порезы, и я кусала губы, чтобы не выть. Помню, как другие женщины шептались за спиной: «Эта — ничего, эта выдержит». Они ошибались. Я не выдерживала. Я просто перестала чувствовать.
Скрип колёс внезапно изменился. Деревянные ободья вязли в чём-то мягком, сыром. Повозка резко дёрнулась, заставив меня больно удариться плечом о стенку.