Его расстёгнутый ворот обнажал мускулистую шею — тёмную, покрытую тонкими линиями старых шрамов, — а в воздухе от него пахло горной ночью и тонким ароматом драконьего пламени. Запах был живой, тёплый, свой. Запах, который я узнала бы где угодно.
Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Медленно. Не спеша. Так, будто у него было сколько угодно времени. Будто он хотел запомнить каждое мгновение. Свет камина дрожал на его лице, выхватывая из темноты резкие линии скул, тяжёлую линию челюсти, золотые зрачки, что сузились, глядя на меня.
— Вы устроили здесь маленький праздник? — с лёгкой, едва уловимой полуулыбкой спросил он, оглядывая вазу с фруктами. Голос был низким, хриплым, усталым. Но в нём — в этом голосе — прорезалось что-то тёплое. Что-то, что пряталось под слоем сухой жестокости. Что-то, что он, наверное, не хотел показывать.
— Мне нужно было смыть вкус болотной воды и страха, Кандер, — ответила я, не опуская взгляда. Вино даровало мне небывалую дерзость, а горячая печать на боку словно подталкивала навстречу ему. Каждый вдох его запаха делал меня смелее. — Ты задержался.
— Совет затянулся из-за агрессии Совраина. Он требует крови. — он подошёл ближе, останавливаясь прямо возле меня. С высоты своего роста он казался непоколебимой скалой. Тёмной. Тяжёлой. Живой. — Он жаждет твоей крови, Иви. Особенно когда узнал что ты теперь моя. Но ему придётся пройти через меня. Что невозможно.
Слова упали в тишину. Я почувствовала, как они оседают где-то глубоко. Не угроза. Обещание. Клятва. То, что он говорил не словами, а кровью. Своей кровью, что теперь текла во мне.
48
Я поднималась с ковра медленно, чувствуя, как шерстяная ткань приятно скользит по телу. Мягкая. Тёплая. Я посмотрела ему прямо в глаза — узкие золотые зрачки внимательно следили за каждым моим движением. За тем, как я распрямляю плечи. За тем, как подбородок поднимается выше.
— В таком случае, генерал... — тихо проговорила я, сделав шаг ему навстречу. — Раз мы в безопасности, почему бы тебе не скинуть свою броню?
Я остановилась прямо перед ним. Так близко, что чувствовала тепло его тела. Так близко, что слышала, как под камзолом бьётся сердце. Ровное. Спокойное. Чужое. Моё. Я подняла руку — сама не зная, что делаю, — и коснулась кончиками пальцев его расстёгнутого ворота. Ткань была тёплой. Кожа под ней — горячей. И где-то на самом дне, под вином, под усталостью, под страхом, что-то шептало: не отпускай. Не отпускай его. Даже если боишься. Даже если не понимаешь. Даже если это неправильно. Хмельной туман в голове и давящая близость этого опасного мужчины пробудили во мне что-то совершенно новое. Я больше не хотела быть жертвой или спасённой бедняжкой. И я хотела сама управлять этой ночью.