Она замолчала. Долго смотрела на нас. Потом продолжила — тише, почти шёпотом:
— Я знала, что будет цена. Знала, что совет выберет кого-то. Кого-то невиновного. Кто-то умрёт. Из-за меня. И я всё равно сказала «нет». Потому что если бы я сказала «да» — я бы умерла сама. Медленно. Изнутри. Каждый день. Каждую ночь. В его постели. В его руках. — Она подняла глаза на брата, и в них — впервые я увидела — слёзы. — Я выбрала чужую смерть вместо своей. Может, это подло. Может, это эгоистично. Но я больше не могу. Не могу.
Кандер молчал. Он смотрел на сестру, и в его глазах — золотых, сузившихся — было что-то, чего я не видела раньше.
43
— Ты могла сказать мне, — проговорил он тихо. — Я бы нашёл способ. Я бы...
— Что? — перебила она. — Защитил меня? Ты? Тот, кто наплевал на свой род и связал себя вечными узами с человеческой девкой? — Она рассмеялась. Холодно. Но в этом смехе уже не было ярости. Только усталость. — Не льсти себе, брат. Ты думаешь только о ней. С тех самых пор, как она появилась в твоей жизни. С тех пор, как ты увидел её.
Внутри меня что-то дрогнуло. Я не знала, что это. Не знала, откуда. Но слова Агвории вдруг перестали быть просто словами. Они стали правдой. Той, которую я гнала от себя весь вечер. Той, которую боялась признать.
Она замолчала. Долго смотрела на нас — на наши сцепленные руки, на моё грязное платье, на его лицо, в котором что-то дрогнуло. Потом вздохнула. Глубоко. Устало.
— Я не прошу тебя о помощи, — сказала она тихо. — Я просто хочу, чтобы ты знал: Совраин сегодня потерял невесту. И он не простит. Он найдёт способ отомстить. И когда найдёт — я не буду прятаться. Я дракон. Я буду защищать себя. И наш род.
Она развернулась. Шёлк зашуршал по камню. Рубиновые шпильки сверкнули в свете факелов.
Кандер стоял неподвижно. Его рука всё ещё сжимала мою — крепко, надёжно, так, что я чувствовала каждый его палец. Но я чувствовала и другое. Что-то в его молчании. Что-то, от чего под рёбрами сердце забилось чаще.
— Кандер, — прошептала я, не поднимая глаз. — Это всё правда?
Он молчал. Долго. Слишком долго. А потом просто сказал:
— Идём. Ты едва стоишь.
Он повёл меня по широким, погружённым в полумрак галереям. Наши шаги отдавались гулким эхом по каменным плитам, и я чувствовала, как с каждым шагом усталость наваливается сильнее. Ноги дрожали. Бок ныл. Но его рука — крепкая, горячая, — не отпускала. Тянула вперёд. Вверх по лестнице. Мимо тёмных портретов на стенах. Мимо запертых дверей.
Мы поднялись на самый верхний этаж. В конце коридора Кандер толкнул высокие резные двери, открывая вход в огромную, роскошную спальню. В камине трещал огонь, отбрасывая блики на массивную кровать под балдахином из тёмно-синего бархата, тяжёлые портьеры и мягкие ковры. Здесь было тепло. Здесь пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — его запахом. Я замерла на пороге, не смея сделать шаг на чистый паркет в своих испачканных болотной грязью башмаках. Грязь с моего платья капала на пол — капля за каплей, — и я смотрела на эти тёмные пятна, как на что-то чужое. Как на доказательство того, что я здесь не должна быть.