«Очнись, — сказала я себе. — Очнись, Алёна. Очнись, Ивилия. Очнись, кто угодно, только очнись».
Я очнулась. И продолжила мыть.
4
Когда стемнело, и силы окончательно покинули меня, капрал пинком указал мне на крошечную подсобку в конце длинного казарменного коридора. Это был даже не чулан — узкая ниша под каменной лестницей, где хранились дырявые вёдра, старая ветошь и прелая солома.
— Спать тут будешь. До утра свободна, — ухмыльнулся он.
Я заскочила внутрь и тут же оглядела дверь. На ней не было замка. Ни засова, ни крючка. Только ржавая дверная ручка, которая болталась на одном согнутом гвозде.
Сердце забилось в груди. Я опустилась на вонючую солому, поджав колени к подбородку. Холод пробирал до костей. Мокрая одежда заледенела, превратившись в жёсткую корку. Снаружи, за тонкой деревянной перегородкой, гремели пьяные голоса, раздавался хохот, стук деревянных кружек и ругань. Спать было невозможно. Каждый шаг в коридоре отзывался паническим страхом в животе.
Я сидела в темноте и считала. Считала шаги. Считала удары сердца. Считала секунды до следующего звука.
Прошло, наверное, часа два. Тьма в подсобке была абсолютной. Лишь из щели под дверью пробивалась тусклая полоса жёлтого света от масляного фонаря.
Вдруг шаги снаружи замедлились. И остановились прямо перед моей дверью.
Дверная ручка медленно, с противным скрипом поползла вниз.
Я замерла, перестала дышать. Во рту пересохло.
Дверь отворилась. В проёме появились две грубые фигуры. От них на метры разило дёшевым сивушным пойлом, перегаром и немытым потом. Один из них держал в руках огарок свечи, осветивший моё сжавшееся в углу тело.
— О, а вот и наша королевская мадмуазель, — заржал тот, что был шире в плечах, с перебитым носом. — А мы думали, ты уже околела от холода.
— Давай, потеснись, красавица, — второй, худой, с гнилыми зубами, шагнул в подсобку, расстёгивая на ходу ремень. — Капрал сказал, ты тут для нашего удобства. Мы ненадолго.
— Не подходите… — выдохнула я, вжимаясь в сырую каменную стену. Вокруг не было ничего, чем можно было бы защититься. Только трухлявая солома. — Не подходите, я буду кричать!
— Кричи, сколько влезет, милая, — усмехнулся широкий, хватая меня за лодыжку и рывком подтягивая к себе. — Тут до города три мили, а парням снаружи только весело будет!
Его пальцы впились в мою голень с такой силой, что я визгнула от боли. Намокшая ткань платья окончательно треснула, обнажая бедро. Я начала отчаянно брыкаться, цепляясь руками за выступы в камнях, второй ногой ударила его прямо в лицо. Солома взлетела в воздух.