Спустя сотню ступеней гул голосов наверху стал чётче, раскатистее. Каменный коридор вывел меня к узкой резной отдушине, скрытой за древним, запылённым гобеленом. Я прижала лицо к щели между нитями ткани и замерла, не смея даже выдохнуть.
61
Отдушина выходила аккурат на галерею большого зала.
Внизу, под огромными сводчатыми потолками, горели сотни факелов. На высоком возвышении восседал король, окружённый своей личной гвардией. По правую руку от него стоял Кандер — его высокая, мощная фигура казалась вылитой из тёмного железа, а золотые глаза горели тяжёлым, опасным огнём. Чуть отдалённо застыли генерал Зентер, Агвория и Совраин. А в самом центре большого зала, на холодном мраморном полу, стояла на коленях Ирма. Её плечи дрожали, а вокруг неё двое палачей в чёрных кожаных капюшонах уже разворачивали тяжёлые ритуальные цепи. Моя кровь застыла в жилах.
Я прижала ладонь к губам, чтобы не закричать, затаив дыхание за тяжёлым гобеленом на галерее. Ткань пахла пылью и старой сыростью — вековая пыль, что въелась в нити, — и этот запах смешивался с запахом камня, воска и чего-то ещё. Чего-то железного. Крови.
Ирма выглядела бесконечно хрупкой на фоне мрачных каменных плит и вытянутых фигур палачей. Её тонкие пальцы сжались на груди — так, что побелели костяшки, — а взгляд... Боги, её взгляд не сходил с высокого резного кресла. В её широко распахнутых, полных слёз и тихого обожания глазах не было дикого страха — лишь немая, разрывающая душу боль, обращённая к королю. Она смотрела на него так, как смотрят на что-то недосягаемое. На что-то, что когда-то было светом. На что-то, что теперь стало приговором. И в этом взгляде было столько, что у меня внутри всё сжалось.
— Законы охоты должны быть исполнены! — сухо, с металлом в голосе говорил монарх, даже не глядя на девушку у его ног. — Раз уж драконий генерал поставил брачную метку на первой избранной, древний ритуал требует иной крови. Эта служанка подходит. Она из нижнего посада, без рода и защиты. Её жизнь станет платой за действия Агвории Барниган!
— Нет! — мой собственный голос прорезал давящую тишину зала прежде, чем я успела осознать, что делаю. Слово вырвалось само — резкое, отчаянное, — и эхо подхватило его, разнесло по галереям, по колоннам, по лицам придворных. Я сама не поняла, как оказалась на подорвалась. Как сдёрнула запылённую ткань гобелена — пыль брызнула в стороны, осела на моих волосах, на платье, — и выбежала из тёмного лаза прямо на балкон галереи. Сердце колотилось как сумасшедшее. Руки дрожали. Но я не остановилась.