Я смотрела на неё. Долго. Потом опустила взгляд на свой бок. Серебряный рисунок пульсировал — медленно, тепло, настойчиво. Я провела по нему пальцами. Гладкая кожа. Тёплая. Живая. И в этом тепле было что-то, от чего по спине прошёл холод.
— Он не сказал, — прошептала я. — Не сказал, что это значит. Не сказал, что это... навсегда.
— Драконы не говорят, — тихо ответила Ирма. — Они делают. А потом берут то что принадлежит им.
Я закрыла глаза. Вода стекала по лицу — или это были слёзы, я уже не понимала. Печать горела. А где-то глубоко, под всем этим, что-то шептало: ты знала. Ты чувствовала. С самого начала. С гарнизона. С первого взгляда. Ты просто боялась признать.
— Иви... — Ирма коснулась моего плеча. — Ты должна понять. Это не просто метка. Это...
— Я знаю, — перебила я. Голос сорвался. — Я знаю, что это. Я просто... не знала, что он это сделал. Не знала, что это значит. Не знала, что я теперь... — я замолчала. Слова кончились. Осталось только тепло под кожей. Только его кровь во мне.
— Ты теперь его, — тихо закончила Ирма. — Навсегда. До самой смерти. И после неё.
Я открыла глаза. Посмотрела на неё. Потом на своё отражение в бронзовом зеркале. На девушку с горящими глазами. На печать, что просвечивала сквозь воду. На губы, что ещё помнили вкус металла. И где-то на самом дне, под усталостью, под страхом, под злостью, что-то шевельнулось. Что-то, что не было против. Что-то, что уже почти согласилось.
— Я не давала согласия, — прошептала я. — Он не спросил. Он просто... сделал.
— Драконы не спрашивают, — повторила Ирма. — Они берут.
— Он опасен, Ирма, — прошептала я, опуская глаза на воду. В тёмной поверхности отражалось моё лицо — размытое, усталое, чужое. — Когда он злится, у него глаза становятся нечеловеческими. Я боюсь его... и в то же время...
— И в то же время твоё сердце бьётся чаще, когда он рядом? — закончила за меня девушка с тёплой, понимающей улыбкой. Она села на край бадьи, и в её глазах было столько знания, что мне стало не по себе.
Я ничего не ответила. Лихорадочно смывала воду с лица, будто могла смыть её слова, будто могла смыть печать, будто могла смыть всё, что случилось за этот проклятый вечер. Но слова Ирмы больно отзывались внутри — глубоко, под рёбрами, — и серебристая печать на боку пульсировала согревающим теплом. Теплом, которое я начинала узнавать.
Когда я закончила мыться, Ирма подала мне огромное, мягкое полотенце из белого льна. Оно пахло свежестью и солнцем — как будто его сушили где-то далеко отсюда, в мире, где не было ни магров, ни Совраина, ни Кандера. Я вытерлась медленно, чувствуя, как вместе с водой уходит что-то ещё. Усталость. Страх. Часть меня. Ирма помогла мне одеться и вынесла из гардеробной невероятной красоты платье из мягкой, тёмно-синей шерсти с серебряной отделкой на рукавах. Оно было простым, без пышных юбок, без вычурных кружев, но сидело на мне так, словно его сшили точно по моей фигуре. Словно ждали. Словно знали, что я приду.