– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… – стал я на автомате читать двадцать второй Псалом Царя Давида. Голос звучал ровно, но в животе клокотало напряжение. Каждый слог отдавался эхом в груди, как удары курантов в пустом соборе.
Снаряд ушел глубоко в землю с западной стороны и вспучил стенку внутри блиндажа. Теперь она напоминала обвисшее пузо старого пса. Обезвреживать снаряд мы не стали, но облокачиваться на нее уже не хотелось.
Я вышел наружу из землянки и вдохнул полной грудью утренний кислород. По переговорам я слышал, как наши группы зашли на какие-то гаражи у Артемовского шоссе, и как нацисты хотели отбить их. И хоть до них было не меньше четырехсот метров, иногда что-то долетало и до нас. Шум боя и постоянные тревожные переговоры по рации создавали ощущение, будто смерть шла совсем рядом, шаркая сапогами по сырой земле. На улице было темно, а в груди тревожно. Ветер тянул в окоп запах паленой резины и гари, вперемешку с запахом чернозема, прелой травы и плесени. Если закрыть глаза, то можно было легко себя представить сидящим в старом подвале.
Страх был не таким, как в те времена, когда я жил в Москве в девяностые. Не таким, как в тюрьме и на зоне. Этот страх был живым, он дышал в лицо горячим перегаром войны. Он был липким, забирался под одежду, цеплялся за кожу, хрипло шептал на ухо: «Теперь вы окончательно на войне, и скоро вы почувствуете ее еще сильнее. Вы даже не представляете, что вас ждет, – и сердце сжималось, словно его сдавили ледяной рукой. – Скоро наши начнут отступать, судя по аду впереди, и тогда хохлы придут к вам, в ваши жидкие окопы».
Чтобы не сидеть на месте, я пошел вдоль линии нашей траншеи и разговаривал со всеми, кто был на фишке. В руках я держал автомат Калашникова, напоминавший мне о том, что я на войне. Холодный металл, приятно касаясь ладони, выжидал своего часа. В калаше чувствовался вес. Он не весил как гиря, но и не являлся игрушкой. Это был автомат для уничтожения и обороны с идеальной балансировкой. Он был продолжением рук и тела. Он был своим, и мы с ним понимали друг друга.
Калашников – это не просто оружие, это механика, доведенная в своей простоте до абсолюта. Движение затвора четкое, как щелчок наручников. Пружина взводится с тихим натужным скрежетом, патрон входит в патронник – слышно, как металл касается металла. А дальше – вопрос доли секунды. Нажимаешь, и воздух разрывается одиночным хлопком или очередью. Вибрация уходит в плечо, и ты чувствуешь, как отдача проходит сквозь тело и кости.
Пыль, грязь, вода – ему все равно. Он побывал на каждом континенте и в каждой точке земного шара. Он работал в джунглях, в пустынях, в болотах, в промерзших окопах. Он спасал и убивал. Он был другом и врагом. Он переживал хозяев, он передавался по рукам, он умирал и воскресал, как каждый раз воскресала русская армия и ее солдаты после поражения. АК – это символ. Символ войны и выживания. Символ того, что, когда все ломается, он остается. Потому что он прост. Потому что он надежен. Потому что он сделан для войны.