– Что будем делать, если наши откатятся? – спросил меня Саня Особик, крепко сжимая рукоять своего автомата. Его пальцы едва заметно подрагивали, но лицо было сдержанно серьезным.
– Накатят – будем отражать, – сказал я твердо. – Только впустую не палите. Вдруг первыми наши пойдут. Мы – вторая линия обороны. Наша задача – пропустить своих, если что… И отсечь наступающего противника.
– Иван… А как мы поймем, что это наши?
– Ну, как-то поймем. Пароли будут или по рации нам сообщат.
– Пострелять хочется уже, – улыбнулся мне подошедший Робинс, но улыбка вышла кривой, как у человека, который пытается шутить на похоронах.
– Понимаю, но мы в засаде.
Всю ночь я продолжал слушать переговоры по рации, улавливал манеру разговора и докладов, мысленно повторял за говорившими их фразы. Внезапно на меня навалилась сильная усталость. Глаза стали закрываться, а мысли вязли в липком киселе недосыпа. В углу, который я занимал, были аккуратно сложены наши рюкзаки. Голова приятно опиралась на них. Мозг тяжелел вместе с веками и ласково шептал внутри моей черепной коробки: «Поспать бы тебе… Хоть немного…»
– Командир! Командир! – услышал я сквозь пелену забытья крик своего бойца.
Организм быстро собрался, тело вынесло меня наружу еще раньше, чем мозг понял, что от меня требуется. В такие моменты все происходило на инстинктах. Я окончательно сфокусировался на группе военных, стоявших в лесополосе. «Гаврош?!» – удивился я. Командир с серьезным лицом стоял напротив меня в окружении спэшлов в красивой экипировке.
– Как обстановка? – коротко спросил он, окинув меня цепким взглядом.
– Ночью было холодновато. В остальном – без происшествий. Старший группы – Сапалер, – постарался отрапортовать я, как в армии.
– Нормально, значит, все? – уточнил он.
– Да. Ждали наката всю ночь, но его не последовало.
– Я знаю. Ок, если понадобится, я тебя подтяну дальше. Пока сам схожу, проверю.
По сравнению с группой, которую возглавлял Гаврош, мы выглядели как крестьяне в рубищах рядом с закованными в латы рыцарями. Их экипировка, начиная с касок и заканчивая обувью, выглядела, как в американском боевике. Оружие в странном, фантастическом обвесе, с массой рельефных деталей, будто собранное для съемок в Голливуде. Я стоял и чувствовал себя на их фоне мужиком в зипуне с вилами времен 1812 года. Выглядели они по-киношному и очень презентабельно, но я не видел в них уверенности. Только Гаврош пах войной. Она была его домом, его ремеслом, его воздухом. Он был спокоен и напряжен одновременно, как струна перед ударом смычка. В отличие от него, в глазах его бойцов читалась скрытая настороженность и невидимое волнение. Они еще не слились с войной так, как слился с ней командир.