– Подъем, гоблины!
Заполнив кучу бумаг, получив позывные, жетоны и оружие, мы пошли на завтрак. На всякий случай я маркером записал себе на запястье «Риджак», чтобы не забыть свой позывной. Спустившись на первый этаж, я встретил там Вадика, своего близкого товарища по колонии.
– Ну че, братан, какой позывной? – бодро спросил я у него.
– Ваську.
– У меня Риджак. И кто нахрен их вообще выдумывает? – удивленно возмутился я.
– Братишка, у нас с тобой еще нормально! Вон у кого-то вообще – Убью, Разуть, Танал… Ужас! Как мы их запоминать-то будем?
– Странные погоняла. Хрен его знает, – улыбнулся я Вадику, – на месте разберемся. Пойдем завтракать.
Первый трехсотый боец, кому я оказал помощь, оказался котенком, который был сильно изранен: у него полностью отсутствовал хвост, и на теле обнаружились две раны, визуально – от чего-то острого.
– Иди сюда, – позвал я его и взял на руки дрожащее тельце.
– Нахер он тебе нужен? Все равно подохнет, – спросил меня один упырь из моего лагеря, с которым у меня и там были натянутые отношения.
«Все старое оставляем в лагере», – вспомнил я умные слова и, насколько мог спокойно, ответил:
– Это теперь наш боевой товарищ, который нуждается в помощи, поэтому отвали и иди куда шел.
Упырь поржал и ушел, а я обработал раны котенку перекисью и зеленкой, накормил его и сделал подобие лежанки из кучи ненужных тряпок, в которой ему было бы не так холодно. В тот момент он чем-то был похож на меня, этот котенок без рода и племени, потерянный на просторах Донбасса и уставший от людей и самого себя.
На следующий день, а вернее ранним утром, начались тренировки:
– Бегом на поляну, долбаебы! Кому сказал, бегом! Сука! Построились, нахуй! Вы че, сука, не поняли, куда попали? Упор лежа принять! Делай «раз»! Делай «два»! Полтора, суки! Делай «раз»! Делай «два»! – стал орать на нас инструктор. – Бегом встали, нахуй! У вас пять малых, чтобы найти свои шмурдяки и встать в строй! Мы из вас выбьем, блять, все ваши тупые зоновские понятия! – орал Метель с непонятным ожесточением.
Метель особо не стеснялся в определениях и никогда не утруждал себя подбором слов для общения с нами. Судя по говору, он был местным и воевал очень давно. Всегда хмурый и недовольный нами, в любой непонятной ситуации он, сильно не заморачиваясь, заставлял нас приседать или отжиматься.
Такое обращение сразу выявляло тех, кто был не готов меняться и не мог удерживаться в рамках. Тех, кто был настолько сильно деформирован улицей и тюрьмой, что не мог понять, что мы попали в совершенно иной мир, где все эти слова, которые использовали инструкторы, не имели к тебе лично никакого отношения, а служили для быстрой передачи информации и отсеивания тех, кто все еще собирался двигаться по понятиям. Заключенных стали набирать еще в августе, и к моменту нашего попадания в учебный лагерь наши инструкторы уже имели трехмесячный опыт общения со спецконтингентом.