– Вот возьмем форму, что нам выдали… Ну что тут скажешь? Крепко пошито, но без изюминки. Немецкую, вон, в войну, Пьер Карден шил! Так она, хоть и гады ее носили, смотрелась. Фасон, покрой. Все как на пижонах. Наши в ватниках да портянках, конечно, показали им, но сама эстетика! – раскидывал Федот пальцы веером.
– Там, где был я, в том числе на малолетке и на взрослой колонии усиленного режима, по робе можно было понять почти все. Самая простая роба – это хэбэшный вариант. Она такая этапная и обычная, – сморщил он лицо до состояния старой кураги. – Это когда человек приходит в колонию по этапу, ему выдают то, что есть на хозяйственных складах. Она самая напутанная, непонятная и нестильная, так сказать.
Федот стал прохаживаться из угла в угол, заложив руки за спину, как учитель перед классом.
– Есть вариант «милюстин». Это тоже из себя представляет… Ну понятно, что черного цвета, но материал, он такой, ближе к х/б. Чем-то похож, но более стойкий. Его можно выгладить, стрелки будут держаться, но через неделю он превращается в такой мешок, – разочарованно причмокнул Федот. – Но самая лучшая роба – это из лавсана. Она топовая. Мне такая досталась по наследству.
Он выдержал многозначительную паузу, чтобы мы оценили, что не всякому зеку достается такое ценное наследство.
– Я когда пришел в колонию, у меня близкие были одетые, обутые,заряженные . Вот как раз у них была роба из лавсана. Такие пиджачки с воротничком, лепешок называются. Карман нагрудный со специальной выемкой под бирочку с фамилией, именем, отчеством. Номерок отряда на липучке. Это не совсем по уставу, но тем не менее, было позволено так ходить. Лавсан имел свойство такое, что он, как бы, износостойкий. Во-вторых, он хорошо отглаживался и очень долго держал стрелки. В нем, в принципе, ходили мы только на проверки. На утреннюю и на вечернюю. Ну, и когда ты передвигаешься из локалки в локалку, через штабистов, – немного ссутулившись, продолжал Федот.
– То есть через плац ты двигаешься именно по форме. В локалке мы двигались каждый в своих вещах. Понятно, что не в шортах, но, как минимум, в спортивном костюме. Поэтому, в принципе, я с тех еще времен начал разбираться в робе. Поэтому и про нашу форму могу рассуждать не как фраер залетный, а как человек понимающий, – подвел Федот логический итог.
– А если говорить про зимнюю одежду, то у нас на управе в шестой колонии строгого режима шили бушлаты. Там была своя швейка, и вот шестерочные бушлаты, они были топовые и очень в почете. Просто «мяу!» – закатил глаза Федот. – Они были такие длинные, как пуховик, прошитые квадратиками. И очень высокий воротник-стойка. То есть, если ты выходишь на проверку, то точно не замерзнешь. Ну и шапки такие с ушами, стоячие. Они на колодке прям выделанные, оттянутые, глубокие. Понятно, что все по размерчику, аккуратно все. Вот такие элементы авторитетных персон. Внешний вид… Он всегда придавал, как сказать… – Федот задумался, подбирая нужные слова из своего огромного словарного запаса фени и высококультурной речи. – Если ты что-то из себя представляешь, ты должен соответствовать не только в делах, но и понятно, что надо быть одетым с иголочки. В достойные доспехи каторжанской жизни, – щелкнул Федот пальцами и победно посмотрел на нас. – Как говорил классик Чехов: «В человеке все должно быть прекрасно»!