– Привет, бойцы! – поприветствовал нас ладно экипированный мужчина, возраст которого было трудно определить при скудном освещении подвала, в который нас поместили. – Мой позывной Малфой. Я поведу вас дальше после знакомства с командиром.
– Классный тебе позывной компьютер дал, – на автомате сказал я.
– Я сам выбирал. Я с воли в контору пришел. Просто Гарри Поттера любил в детстве.
Из-за каски не было видно, блондин ли он, как герой из Гарри Поттера, но то, что он выбрал именно этого героя, характеризовало его как плохого и дерзкого парня.
Целый день мы провели в подвалах, ожидая, когда вернется Гонг. Выходить наружу можно было только по большой нужде. Поднявшись в очередной раз наверх, чтобы посетить толчок, я услышал шум разрывов, но не придал этому значения и быстро забежал в туалет. Послышался свист и разрыв мины, взрывной волной от которой вырвало дверь сортира. Я оторопел, до меня стало доходить, что это уже и есть передовая, где я мог легко расстаться с жизнью. Быстро застегнув штаны, я бегом вернулся в подвал и предупредил пацанов, чтобы были аккуратнее и просто так не вылазили наружу.
– А мы уж думали, ты того…
– Повезло, как видите, но, видимо, тут нас не пугают, и лучше делать то, что говорят.
– С облегчением! – пошутил Ортодонт, юмором снимая напряжение.
Часов в восемь вечера к нам пришли ребята из групп эвакуации, которые ездили за трехсотыми куда-то к переправе, собранной, как они говорили, из дощечек, и попросили поделиться с ними фонариками и батарейками к ним. Они уверяли, что они нам не пригодятся. Фонарики у нас были красные, поэтому они взяли только батареи. Взамен они дали нам сухпайки, которые мы с удовольствием раздербанили и съели.
В четыре утра Малфой поднял нас и повел к домику Гонга. Ночь была лунной, и черно-белый пейзаж выглядел, как проявленный негатив фотографической пленки. Лунное освещение больше всего подходило для военного времени. Здесь все строилось на этом простом контрасте тьмы и света: мы и они, свои и чужие; все, что впереди, нужно захватить, а все, что здесь и за спиной, нужно защищать, не жалея живота своего. На войне мир и его нормы переворачивались. То, что в мирной жизни считалось ненормальным, здесь разрешалось и поощрялось. Все, как у Оруэлла: «Война – это мир», – вспомнил я цитату из его прикольной книжки и от себя продолжил ее: «А разрушение – это работа».
Мы подошли к ничем непримечательному полуразрушенному дому и построились. Напротив нас стоял побритый мужчина в военной кепке, которая едва скрывала его густые буйные кудри. Лицо было добрым; такие лица бывают у сильных и уверенных в себе людей, знающих, что они делают правильное дело. Он оглядел наш строй, на долю секунды вглядываясь в глаза каждого из нас, и негромко произнес: