Я вслушивался в происходящее рядом и никак не мог привыкнуть к тому, что нет возможности осмотреться и принять решение самому. Я был беспомощен. Это обескураживало и раздражало. Мне хотелось прозреть и сорвать повязки, но как только я тянулся к ним рукой и ощупывал их, я останавливался, понимая безумие и глупость такого поступка. Во мне боролись врач и испуганный раненый человек. «Скорее бы добраться до врачей, чтобы узнать, насколько серьезно повреждены глаза», – нетерпеливо гадал я.
– Вытек, – сказал кто-то рядом.
– Кто?
– Трехсотый ваш, которому ноги оторвало.
– Его же перетянули, – удивился я.
– Осколок артерию на шее перебил. Шею не перетянешь…
– Повезло… – непроизвольно выпалил я и осекся. – В смысле, что не остался калекой.
– Тут, да… – согласился со мной некто с хриплым голосом.
– А нас когда заберут? – осведомился я.
– Скоро. Жди.
Мне дали попить, и я жадно выпил, наверное, полбутылки воды. От предложенной еды я отказался, совсем не было аппетита. Ждать пришлось долго. Постепенно мое отчаяние сменилось тягостной апатией, и через какое-то время мысли опять затрепыхались в моей голове, как простыня на ветру. Я то злился на судьбу и обстоятельства, то хотел немедленно предпринять что-то, то впадал в уныние. Жизнь без зрения рисовалась в самых черных красках. Теперь у меня остались только слух и осязание, и я мучительно вслушивался в происходящее, чтобы быстрее всех уловить звук пришедшей группы эвакуации, которая заберет меня и остальных туда, где все станет понятно.
Через час они пришли и повели нас в Зайцево. Мне пришлось полностью довериться тем, у кого были глаза, и просто выполнять приказы, надеясь на лучшее. Дорога и постоянные препятствия на ней отвлекали меня от мыслей. Я передвигал ноги, ощупывая путь впереди и слушая команды моих провожатых. Пару раз нам пришлось пережидать, пока над нами летали птички. Я был бессилен убежать или скрыться от них и мог надеяться только на волю судьбы и везение. Долгие и мучительные три часа я шел наощупь пять километров до Зайцево.
Там меня передали медикам, которые аккуратно размотали глаза, и я увидел пусть тусклый, но свет. «Значит, глаза целые! – мысленно ликовал я. – Не все так плохо!» Когда меня осматривали, я даже различал смутные силуэты, и это подняло во мне волну облегчения и эйфории.
«Вижу! Я вижу!» – продолжал радоваться я и не мог сдержать блаженной улыбки.
– Чему ты радуешься? – удивился медик.
– Свету! И вам! Я вас вижу!
Мне промыли глаза и осмотрели их.
– Ну что? – не выдержал я. – Видеть буду? Хотя бы один глаз цел?