– Первого вынесли. Давай отдохнем пять минут и побежим назад.
Мы зашли в подвал, и я доложил медику, который осматривал трехсотого, что делал с ним.
– Парижан, – тихим голосом окликнул меня раненый, – прости, что обманул вас. Боялся, что вы меня не потащите, если узнаете, что во мне девяносто килограмм веса. Спасибо вам…
– Братан! – накатила на меня волна гордости за нас и за проделанную работу. – Это моя работа. «Вагнер» – сила! Да и не один я там был. Мы же вместе тебя тянули.
С шести вечера до часу ночи мы вытаскивали раненых из школы и приносили их к Обиде в пятиэтажку, отдыхая между ходками по пятнадцать минут. К нашему счастью, в эту ночь мы не попали ни под один обстрел и нас не закидали ВОГами с птичек. Мы проложили себе наиболее короткий и безопасный маршрут и последнего трехсотого вытягивали уже на автомате. Из каждой ходки, помимо раненых, я постоянно притаскивал магазины, которые находил по дороге. Не было такой ходки, когда бы я не притащил что-то брошенное. Мне было сложно пройти мимо полезных и рабочих вещей, которые валялись без дела, а магазины были нужны всегда.
Дальше необходимо было вытаскивать раненых к ангарам Ван Дамма. Я стоял и смотрел на тяжелораненого бойца, которому разорвало живот. Его не выносили, потому что транспортировать его можно было только на носилках, и все ждали, когда их принесут. Он, несмотря на все обезболы, которые ему вкололи, не мог спокойно лежать и крючился от боли. Множественные осколочные ранения превратили его в сплошную рану, но больше всего досталось животу. Я стоял, и мне было страшно смотреть на его белые кишки, которые были видны в разрывах плоти, расползавшейся в разные стороны, но я как завороженный смотрел на него, не понимая, чем могу облегчить его страдания.
Миша Фрюмер привел Зубастого Тараса и передал его мне, оторвав меня от этой ужасной картины.
– Парижан, ты я вижу свободен? Отведи Зубастого, у него ноги под осколки попали, – он посмотрел на него и продолжил: – Он в принципе может передвигаться. Мы ему вон вместо костыля какой-то сломанный автомат дали.
Я еще раз посмотрел на тяжелого, и мне стало невыносимо больно. Он лежал в свете луны, мертвенно бледный от потери крови, и просил пить. Эта жуткая сцена и бессилие помочь своему боевому товарищу вызывали во мне бурю противоречивых чувств, которые было трудно вывезти.
– Хорошо, – тихо ответил я. – Зубастый, облокачивайся на меня и пошли, – кивнул я ему головой, – только если прилетит рядом, сразу падай на землю. А если зазеваешься, то я тебя сам толкну, ты уж не обижайся. Я сейчас за твою безопасность головой отвечаю.