– А ты где жил до зоны? – спросил Балор.
– Я? – удивился я его банальному вопросу. – Сначала в Хабаровском крае, а когда мне стукнуло двенадцать лет, бабушка с дедушкой переехали на юг, в Краснодарский край, и забрали меня с собой.
– А родители?
– Отца я не помню. Его убили, когда мне было года два. Меня в основном бабушка и дедушка по материнской линии воспитывали. В принципе, было нормальное детство. Компьютер, сладости, школа, приятели.
– Ну и как тебе после Хабаровска было на юге оказаться?
– Первое время странно… Класс больше, как и школа. Да и природа совсем другая. Но до лета и за каникулы я много с кем подружился. Да и возраст. Девчонки пошли. Они там красивые! По станице гуляли, купались, играли в игрушки разные… Стрелялки. В общем-то, я общительный.
– А после школы? – продолжал задавать вопросы Балор, убивая тем самым время и снимая напряжение.
– После школы в Краснодаре поступил в кооперативный институт… А оттуда на зону.
– Два, два, восемь?
– Типа того. Денег хотелось. Я сначала на стройке подрабатывал, еще где-то по мелочи. А тут предложили хорошие деньги. Ничего не заработал, конечно, но сел надолго.
– Страна обеспечила тебя работой, в общем? – беззлобно пошутил Балор.
– Угу. Десять строгого сразу дали.
– И сколько тебе сидеть оставалось?
– Шесть и шесть отбыл. Три и шесть выходит, – быстро посчитал я. – Но я сразу решил, что пойду, как только узнал, что вагнера ездят. Устал я сидеть нереально. Да и в карты стал играть… Мог бы залететь. Карточный долг – долг чести.
– Карты – это плохо, – Балор посмотрел в сторону зарева, которое было видно каждую ночь в районе Бахмута. – Теперь у нас игра другая. И ставки повыше.
Через несколько дней к нам на позицию завели новую партию кашников, а нас отправили ближе к Иванграду, в соляные пещеры, и определили в группу эвакуации. Всю ночь мы выносили убитых, некоторые из них были разорваны и сильно изуродованы.
– Балор, тебе не страшно? – шепотом, боясь признаться самому себе в том, что я очень боюсь, осторожно спросил я, когда мы тащили первого двухсотого. Это же…
– Да, с нашего лагеря пацан.
– Я его еле узнал… – мельком взглянул я на то, что осталось у него от лица.
– Я тоже его только по наколкам узнал. Мы с ним в одном отряде были.
– …Двадцать процентов будут двести. Значит, наши шансы теперь выше, да?
– Точно.
Пробежав в очередной раз четыре километра до Иванграда, мы получили приказ оставаться здесь на позиции у Немезиды. Позиция эта находилась в подвале дома, который стоял ровно посередине Иванграда. Справа была широкая балка и возвышенность, там располагались строения Опытного, а слева, через дорогу, находились развалины последнего на этой улице дома, прямо перед поворотом на кладбище; там закрепилась наша группа под командованием Круглого. Они как могли поддерживали огнем наши наступающие группы и несли серьезные потери, находясь под непрерывным огнем противника из Опытного и Бахмута. На душе было погано и пусто, и это состояние передавалось телу. Оно было ватным и немощным, как после длительной изнуряющей болезни. Смерть тех, кого ты знал и с кем буквально несколько дней назад общался, казалась невероятной. Сам факт того, что человек был жив, говорил тебе что-то, рассказывал анекдоты, пил с тобой из одной кружки чай, улыбался и вдруг перестал существовать – ошеломлял. В старину, когда воин получал по шелому булавой или дубиной, он чувствовал ошеломление. Звон в голове и пустота. И растерянность от бессилия что-либо изменить и отмотать пленку назад. Смерть, как и время, не имеет обратного хода.