– И, получается, мы штурмим, начинаем двигаться вперед, а двойка в этот момент начинает из своих окопов тоже выдвигаться нам на помощь. И они с косогора двинулись в нашу сторону по открытке. Восемнадцать человек, как потом оказалось, – рассказывая, он достал пачку сигарет, ловко выбил из нее одну сигарету и прикурил. – Но будем учитывать, что вещи на фронте рвутся постоянно. Постоянно изнашиваются… А двойка уже была наполовину переодета в хохлячью форму, из этих окопов, видимо. У хохлов теплая форма. Они начинают бежать на нас, и бегут не впереди нас, куда мы идем на штурм, а бегут за нас. Немезида в этот момент уже собирался вызывать огонь на себя, потому что мы все думали, что хохлы нас уже отрезают. Мы не знали, что это второй взвод.
– Да… Тут своих и чужих легко перепутать, – усмехнувшись, вспомнил я своего ВСУшника.
Я хотел было рассказать ему свою историю, но сил пересказывать ее в десятый раз уже не было.
– Ага. Получился такой переполох. Хохлы начали лупить со всего. Особенно с РПГ! Парнишка слева от меня был, получается, ну метра четыре, наверное. РПГ снаряд бьет в ветку над ним, происходит взрыв. А он как на колене одном стоял, стрелял в сторону противника… И резко руки под себя поджал и упал. Так знаешь, сложился как будто от взрыва. Присел и прилег. Я сначала не понял, что с ним. Секунд через десять подполз к нему, начинаю ему говорить: «Братиш, ты как?» А он молчит, – на секунду Лэд задумался и продолжил почти шепотом: – Смотрю, у него перебита артерия на шее, и он уже неживой. Это секунды. Я не знаю, за сколько он вытек… И огромная лужа крови под ним. Секунды – и человек уже двести.
– Жалко… – только и смог выдохнуть я, окончательно осознавая, что действительно нахожусь на войне.
– Мы этих из двойки чуть в плен не стали брать. Хорошо, стали кричать друг другу и выяснили, что это наши ребята. Тоже вагнера со второго взвода. Благо, что никто не пострадал. Так что, смотрите в оба. Потому что вы все новые. Никто не знает друг друга, половина непонятные. Короче, такой получился у нас переполох… – закончил он, как будто выдохся, и замолчал. – Ладно, пора мне, – он кивнул нам на прощание, растер ногой окурок и переключился на Гудвина, к которому у него были какие-то вопросы.
Находясь на точке эвакуации, я внимательно наблюдал за Гудвином и слушал то, что он говорил. Он не был профессиональным медиком. Он, как и я, научился азам, внимательно слушая инструкторов, а все остальное добрал уже тут, на передке. Гудвин был суров, но всегда щедро делился с нами тем, что знал сам. Он показывал, как правильно тампонировать рану, как накладывать повязки на пулевые ранения или на раны, когда из человека был вырван кусок плоти. Недостатка в наглядных пособиях не было, и мы учились, наблюдая за ним и помогая ему делами. Иногда он вспыхивал и злился, разражаясь тирадой невероятно витиеватого мата, но делал он это всегда спокойно и сдержанно, не впадая в истерику. Его злость была органичной, соответствовала ситуации и служила скорейшему усвоению знаний у подопечных. Как только мы притаскивали перемотанного трехсотого на «Колодец», опытный Гудвин проверял надежность перевязки, что-то перематывал по новой, колол уколы и отправлял бойца дальше по этапу.