Мы прошли в зал.

Ресторан был, как всегда, уныл. Бежевые скатерти, салат «Цезарь» с майонезом, музыка, от которой хочется повеситься (что-то из репертуара Стаса Михайлова).

Коллеги уже сидели за длинным столом.

Зоя Павловна в люрексе. Анатолий Борисович в пиджаке, который был ему мал еще в девяностых. Катя, которая подмигивала мне, мол, «держись, подруга».

— Алисочка Викторовна! — начали вручать дары волхвы. — От всей кафедры!

Мне сунули в руки стандартный веник из хризантем (которые простоят ровно два дня) и конверт.

— Сертификат в «Золотое Яблоко»! — гордо объявила бухгалтерша. — Купите себе… ну, что там женщины покупают. Помаду!

— Спасибо. Это именно то, о чем я мечтала.

Мы сели. Начались тосты.

— Счастья, здоровья…

— Послушных студентов…

— Чтобы муж любил и на руках носил…

Я пила вино, кивала и чувствовала, как превращаюсь в восковую фигуру. Скука. Смертельная, серая скука. Мой муж сидел рядом, всё еще выковыривая блестки из волос, и рассказывал Анатолию Борисовичу про преимущества итальянской сантехники.

И тут входная дверь снова открылась.

По залу пронесся сквозняк. Свежий, холодный воздух с улицы смешался с запахом котлет.

В ресторан вошел Он.

Разговоры за нашим столом стихли сами собой. Даже музыка, казалось, стала тише.

Давид Островский.

На нем не было профессорского костюма.

Черная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, закатанные рукава, открывающие сильные предплечья. Черные брюки, сидящие так, что это было незаконно. Он выглядел как темный князь, который случайно забрел на сельскую свадьбу.

В руках он держал букет.

Не хризантемы. И не белые розы.

Это были пионы. Темно-бордовые, почти черные, огромные, тяжелые шапки цветов. Их было много. Неприлично много.

Он нашел меня взглядом сразу. И направился к нашему столу.

Я забыла, как дышать. Мое сердце, которое весь вечер спало, вдруг забилось как сумасшедшее, пытаясь проломить ребра.

— Добрый вечер, — его голос прозвучал низко, перекрывая звон вилок. — Прошу прощения за опоздание. Дела.

Он подошел ко мне.

— С днем рождения, Алиса Викторовна.

Цветы пахли одуряюще — терпко, сладко.

— Спасибо…

— Присаживайтесь, коллега! — радушно (и немного пьяно) крикнул Анатолий Борисович, указывая на свободный стул.

Стул стоял ровно напротив меня. И напротив Максима.

Давид сел. Он заполнил собой всё пространство. Рядом с ним мой Максим в своем блестящем от конфетти пиджаке вдруг показался мне… блеклым. Размытым.

Максим, который до этого жевал оливку, поднял глаза на нового гостя. Он прищурился, оценивая соперника (или просто пытаясь вспомнить лицо).