Катя была в восторге. Она перекрикивала музыку, что-то рассказывала ему, смеялась, стреляла глазками. А я… я строила стену. Я сидела с прямой спиной, сжимая ножку бокала так, что пальцы побелели. Я нацепила на лицо маску вежливой скуки. «Я здесь случайно. Я просто жду, когда это кончится. Я не такая, как эти полуголые девицы на танцполе».

— Алис! — Катя дернула меня за руку, пытаясь перекричать диджея. — Ну чего ты сидишь как на поминках⁈ Это же твой любимый трек! Помнишь, как мы под него на втором курсе зажигали? Пошли!

— Нет, Кать. У меня ноги гудят. И голова. Я посижу. Иди, я посмотрю.

— Ну ты и зануда, Смирнова! Ладно, я за двоих отработаю!

Она схватила свой коктейль, залпом допила его и унеслась в толпу, сверкая пайетками.

Мы остались одни.

Я и Давид. Между нами был метр стола и стена грохочущей музыки. Вокруг нас пульсировал свет, мимо пробегали официанты, внизу бесновалась толпа. Но в нашем маленьком VIP-коконе повисло вакуумное напряжение.

Я старательно смотрела на танцпол, делая вид, что меня очень интересует работа светотехника. Я чувствовала его взгляд. Тяжелый. Физически ощутимый. Он скользил по моему профилю, по шее, по плечу.

Я знала, что веду себя глупо. Как обиженный ребенок. Но мне было обидно. Обидно за то, что с Катей он смеялся, а со мной молчал. Обидно за то, что я не могу быть такой же легкой. Обидно за то, что я хочу его, но не имею права.

Давид подался вперед. Он поставил стакан на стол. Я почувствовала его движение и напряглась, ожидая… чего? Что он пригласит меня танцевать? Что предложит уехать?

Он наклонился ко мне через стол, вторгаясь в мое личное пространство. Его лицо оказалось совсем близко. Я почувствовала запах виски и тот самый сандал. Он не кричал, чтобы перекрыть музыку. Он говорил низко, прямо мне в ухо, отчего по позвоночнику пробежал табун мурашек.

— Тяжело, наверное? — спросил он.

Я вздрогнула и повернула голову, встречаясь с ним глазами. Они были черными в этом свете, бездонными.

— Что тяжело?

— Носить этот корсет. Я не про одежду, Алиса. Я про то, что у вас внутри. Тяжело, наверное, быть идеальной двадцать четыре часа в сутки? Держать спину, когда хочется согнуться? Молчать, когда хочется кричать? И сидеть с постным лицом, когда хочется танцевать на столе?

У меня перехватило дыхание.

— Я не…

— Вы — да, — перебил он мягко, но безапелляционно. — Вы так боитесь сделать ошибку, Алиса. Боитесь, что если расстегнете хотя бы одну пуговицу на своей «правильности», то мир рухнет.

Он чуть отстранился, снова заглядывая мне в глаза. Уголок его губ дрогнул в грустной, понимающей усмешке.