Я потянулась к ручке двери, но пальцы запутались в длинных полах пальто.

— Подождите, — Давид вышел первым.

Обошел машину и открыл мне дверь, подав руку.

На этот раз я не стала играть в недотрогу. Я вцепилась в его ладонь, как утопающий, и выбралась на асфальт.

Дождь кончился, но воздух был сырым и холодным.

Настало время самого сложного. Вернуть доспехи.

Я начала расстегивать пальто. Руки дрожали. Пуговицы не поддавались.

Давид наблюдал за моими мучениями пару секунд, потом вздохнул, сделал шаг ко мне и мягко перехватил мои руки.

— Позвольте.

Он сам расстегнул пуговицы. Медленно. Снизу вверх.

Его костяшки касались меня через тонкую ткань платья. Живот, солнечное сплетение, грудь…

Я перестала дышать.

Я стояла, запрокинув голову, и смотрела на него.

Между нами было десять сантиметров.

Если бы я встала на цыпочки… Если бы он наклонился…

«Поцелуй меня. Пожалуйста. Один раз. Чтобы я знала, что не сошла с ума. Чтобы я знала, что это реально».

Давид замер на верхней пуговице.

Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Его дыхание коснулось моей щеки.

— Алиса…

— Да?

— Простите, ну… не могу не спросить. Вы когда, фантазировали…

— Не надо, вы обещали забыть.

— И я забуду, клянусь, просто мне не дает покоя.

Я закатила глаза.

— Что? Спрашивайте уже и покончим с этим.

Он чуть склонил голову набок.

— В этих ваших фантазиях, Алиса… я спрашиваю у вас разрешения? Я вежлив? Или я просто беру вас, грубо и жестко, там, где поймал, не давая ни единого шанса на сопротивление?

Земля ушла из-под ног.

Я почувствовала, как кровь отливает от головы и приливает к низу живота тяжелой, пульсирующей волной. Колени подогнулись. Если бы я не вцепилась побелевшими пальцами в дверцу машины, я бы просто стекла к его дорогим туфлям лужицей чистого желания.

— Я…

— Можете не отвечать, — перебил он тихо, но твердо. — Я и так всё понял.

— Что… вы поняли?

— Спокойной ночи, Алиса Викторовна.

Развернулся, сел в машину и захлопнул дверь, отрезая меня от себя.

Стекло тонированное. Я не видела его лица.

Через секунду мотор рыкнул, и черный «Мустанг» сорвался с места, оставив меня одну в темноте двора, оглушенную, дрожащую и совершенно, безнадежно влюбленную в собственного демона.

* * *

Я поднялась на лифте, чувствуя, как с каждым этажом мое «платье-броня» снова превращается в обычную одежду, а я сама — из роковой женщины в провинившуюся жену.

В голове я уже репетировала речь.

Я была готова к скандалу. Более того, яхотела скандала. Мне нужно было, чтобы Максим накричал на меня, обвинил в безответственности, устроил сцену ревности. Это дало бы мне право выплеснуть на него всё: и его холодность, и «белые розы», и скуку, и то, что я чувствую себя живой только рядом с другим мужчиной.