Я ведь действительно сбежала. Я ведь действительно мысленно изменяла ему. Я плохая жена. Я заслужила этот урок.

— Прости.

Максим допил кофе и поставил чашку в раковину.

— Я еще не решил, прощу ли. Собирайся на работу.

* * *

Весь день я ходила как в тумане.

Избегала Давида, пряталась за монитором, механически кивала студентам.

Чувство вины — это тяжелый рюкзак, который ты тащишь в гору. Но сегодня к этому рюкзаку добавились еще и кандалы.

Туфли.

Утром, в состоянии полного душевного раздрая, я схватила первые попавшиеся туфли. Ими оказались черные лаковые лодочки, которые я купила два года назад на распродаже и надела ровно один раз.

Потому что это были не туфли. Это были орудия пыток испанской инквизиции.

Узкие, жесткие, с неудобным подъемом.

Уже к обеду я чувствовала, как на пятках вздуваются пузыри. К четырем часам каждый шаг отдавался болью в висках.

В пять вечера я вышла на крыльцо института.

Обычно в это время подъезжал серебристый «Вольво».

Сегодня площадь перед входом была пуста.

Я достала телефон и набрала Максима.

— Да? — сухо ответил он.

— Ты… приедешь?

— Нет, — коротко бросил он. — У меня много работы. И, честно говоря, Алиса, я всё еще злюсь. Не хочу тебя видеть пока. Доберешься сама. Метро полезно для смирения.

Гудки.

Я посмотрела на экран телефона.

«Метро полезно для смирения».

— Справедливо, — прошептала я. — Это справедливо, Алиса. Ты наказана. Терпи.

Я спустилась с крыльца.

Первый шаг — боль. Второй шаг — острая, режущая боль, словно в пятку вонзили лезвие.

Мозоль лопнула. Я почувствовала, как липкая влага пропитывает колготки.

До метро идти минут пятнадцать быстрым шагом. В моем состоянии — все тридцать.

Я шла по тротуару, хромая, как подбитая утка.

Ветер трепал полы плаща, мимо проносились машины, обдавая грязью.

Люди спешили домой, в тепло, к ужину. А я шла, кусая губы, чтобы не заплакать от боли и обиды.

«Так тебе и надо, — думала я, делая очередной мучительный шаг. — Хотела страсти? Хотела эмоций? Получай. Жизнь — это не роман. Жизнь — это когда ты идешь с кровавыми мозолями к метро, потому что твой муж воспитывает тебя, как собаку Павлова».

Я остановилась, чтобы перевести дух. Прислонилась к холодному столбу дорожного знака.

Ноги горели огнем. Хотелось снять эти проклятые туфли и пойти босиком, плевать на грязь и стекла.

Вдруг шум улицы перекрыл низкий, мощный рокот.

Знакомый звук. Агрессивный, звериный рык мотора, который не спутаешь ни с чем.

Я подняла голову.

Рядом со мной, резко затормозив у бордюра и едва не задев лужу, остановился черный «Мустанг».

Стекло пассажирской двери плавно поползло вниз.