Из салона на меня смотрели темные, внимательные глаза.

Давид.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на моих искаженных болью губах и неестественной позе.

— Садитесь.

Я не стала ломаться. Не стала говорить: «Нет, спасибо, я люблю страдать». Гордость — это прекрасно, но целые ноги важнее. Я прохромала эти два метра до машины, открыла дверь и буквально рухнула на кожаное сиденье.

Тепло. Мягко. Божественно.

Я откинула голову назад и прикрыла глаза, чувствуя, как пульсирующая боль в пятках медленно отступает, сменяясь блаженным гудением.

— Никогда не понимал, зачем женщины себя так истязают, — раздался голос Давида. Он уже тронулся с места, плавно вливаясь в поток машин. — Это противоречит инстинкту самосохранения. Если неудобно и больно, зачем надевать?

Я приоткрыла один глаз и посмотрела на свои ноги. В полумраке салона лаковые лодочки блестели зловеще и красиво, как орудия инквизиции.

— Потому что красиво? — предположила неуверенно.

Давид усмехнулся.

— Красиво? Алиса, с точки зрения биомеханики, ваша походка последние сто метров напоминала движение пингвина, у которого украли яйцо. В этом мало эстетики.

Я фыркнула, но не обиделась.

— Это называется «жертва во имя искусства», профессор. Вы не понимаете. Это… визуальное удлинение конечностей для привлечения внимания самцов.

— Ну, если ваша цель — привлечь самца, который работает ортопедом, то стратегия блестящая. В остальных случаях — сомнительно. С эволюционной точки зрения вы сейчас — легкая добыча. Вы не можете убежать. Любой хищник догонит вас за три секунды.

— А может, это хитрый план? — я наконец-то расслабилась настолько, чтобы включиться в игру. — Может, я не хочу убегать? Может, я как раз рассчитываю, что хищник увидит, что я не могу бежать, пожалеет меня и подвезет?

Давид искоса глянул на меня. В уголках его глаз собрались морщинки от улыбки. — То есть это паразитическая стратегия? Имитация беспомощности для эксплуатации ресурсов более мобильных особей?

— Именно! — я торжествующе подняла палец. — И, как видите, она работает. Я сижу в теплом «Мустанге», а не ковыляю к метро. Шах и мат, Дарвин.

Он рассмеялся. Легко, бархатисто.

— Логично. Не поспоришь. Но ресурсы мобильной особи не безграничны. Вы не против, если я включу подогрев сиденья? Или вам нужно сохранить холодность для образа?

— Включайте всё, что есть, — простонала я. — И, Давид… можно я сделаю кое-что неприличное?

Он вскинул бровь.

— Смотря насколько. Если вы собираетесь петь в караоке под Стаса Михайлова, то я высажу вас прямо здесь.

— Хуже, — я наклонилась и с мстительным наслаждением расстегнула ремешок на левой туфле. — Я собираюсь снять обувь.