Позже, когда дети уснули, мы сидели на кухне вдвоём.
— Ты сегодня слишком спокойный, — сказала Алиса, помешивая чай. — Это настораживает.
— Я практикуюсь в поддержке без диктатуры.
— И как успехи?
— Внутри у меня примерно горит нефтебаза. Снаружи — ничего, терпимо.
Она усмехнулась.
— Честно.
— С тобой по-другому уже слишком дорого выходит.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Таким, после которого мужчина либо становится лучше, либо идёт покупать себе лопату и место на кладбище.
— Спасибо, что не полез всё решать за меня.
— Не благодари. Я герой поневоле.
— Врёшь. Тебе просто страшно, что я тебя кастрирую морально.
— И физически тоже, если честно.
— Правильно боишься.
Помолчали.
— Но если ты всё же что-то узнаешь, — сказала она тише, — я хочу знать. Без самодеятельности. Без того, что «я сам разберусь, чтобы тебя не волновать». Это тоже форма лжи, если что.
Я кивнул.
— Договорились.
И именно на этом слове, на этом простом взрослом «договорились», я вдруг снова понял, как изменилась наша любовь. Раньше у нас было много страсти и мало переговоров. Мы думали, что химия заменит архитектуру отношений. Не заменила. Теперь мы учились строить. Медленно. Неловко. Иногда с матом. Но уже по-человечески.
Через два дня мои люди принесли мне имя.
За утечкой стоял не просто обиженный субподрядчик. За раскачкой поста стоял человек из профессиональной среды, давно конфликтовавший с одним из инвесторов проекта. Архитектор старой школы, публичный сноб, любитель рассказывать, что профессия умерла в тот день, когда в неё пришли маркетинг, женщины и инвесторы моложе пятидесяти. Я даже не удивился. Мир, где посредственные мужчины паникуют от талантливых женщин, стар как грязь.
Я не стал ничего делать сам.
Я отвёз информацию Алисе.
Она выслушала, не перебивая. Потом очень медленно сняла очки, потерла переносицу и тихо сказала:
— Ну конечно. Конечно это он. Я ещё на защите концепции видела, как его перекосило.
— Хочешь, я...
— Нет, — перебила она. — Теперь — нет. Теперь я уже знаю, что делать.
— Что именно?
Она подняла на меня глаза. И в них было столько холодной ясности, что я почти пожалел её противников.
— Я не буду его уничтожать, Демид. Я сделаю хуже.
— Заинтриговала.
Уголок её рта дёрнулся.
— Я буду лучше него публично. Спокойнее. Сильнее. Профессиональнее. А потом выиграю объект так, чтобы он подавился своей школой, статусом и усами.
Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне расправляется что-то очень древнее и очень нежное.
Гордость.
Не мужская дурь. Не собственничество. Не «это моя женщина». Гордость за человека.