Марианна наклоняется вперед и хватает Элин за руку:
– Так ты поэтому сбежала?
Элин кивает. Марианна принимается ее трясти. Элин пытается не смотреть в ее переполненное злобой лицо.
– Мама, перестань!
Марианна останавливается. Рот сжат в тонкую полоску, она прерывисто дышит. Отвернувшись, склоняется над раковиной и разражается рыданиями.
– Мы столько дней бегали и искали тебя повсюду. Думали, что ты погибла, – произносит она между всхлипываниями.
– Мама, прости, я решила, что так будет лучше, я думала, ты разозлишься, когда узнаешь, что это я виновна в случившемся, что это из-за меня погибли Мике и Эрик. Я думала, что они все погибли – Эдвин, Герда, Уве. Все эти годы я верила в это.
Марианна поворачивает к ней свое лицо. Вытирает рукой слезы.
– Что? Как ты могла в это верить? И винить себя? Ты же разбудила нас, ты спасла меня.
– Так ты никогда на меня не злилась?
– Нет. С чего бы я стала это делать? Мне было только очень грустно. Грустно, когда письмо от Лассе наконец дошло и мы поняли, где ты. Грустно, что ты сбежала и оставила меня в тот момент, когда я больше всего в тебе нуждалась. Когда мы все в тебе нуждались.
Лицо Элин каменеет, и она укоризненно смотрит на мать:
– Так почему же ты не забрала меня обратно домой? Если я вдруг внезапно стала такой нужной?
– Перестань, – слабо качает головой Марианна. – Это было так давно.
Элин поворачивается к ней спиной.
– Ладно, уже перестала, – говорит она гнусавым голо сом. – Алиса, вставай, нам пора ехать.
Фредрик бросается вперед и подхватывает Марианну под локти: ее пошатывает и кажется, что она вот-вот потеряет сознание. Он помогает ей сесть на стул. Алиса медлит.
– Мы вернемся, бабушка, мы скоро вернемся, – шепчет она, прежде чем покинуть дом.
Элин стартует с места, словно она на «Формуле-1» – Алисе приходится уже на ходу захлопывать дверцу. Из-под колес машины летят ошметки глины. На шоссе темно, и даже дальний свет фар не может толком справиться с темнотой. Алиса пытается успокоить мать, но Элин и слушать ничего не хочет.
– Ты же видишь, она меня не любит, она даже не обрадовалась, когда я приехала. Больше я сюда ни ногой. Никог да! – выпаливает она и врубает на полную громкость радио, чтобы не слышать ничего в ответ.
Больше тридцати лет. Так много времени прошло, оставляя морщины и шрамы на лицах. Элин смотрит в потолок, голова кружится от впечатлений. В номере темно. Лишь полоска света от уличного фонаря слабо освещает комнату. В ванной валяется брошенная в кучу одежда; испачканные в глине брюки – как напоминание о поселке, который она так стремительно покинула.