Элин подскакивает на постели:
– Ты что, впустила в номер незнакомого человека?
Алиса мотает головой, лохматые кудряшки падают ей на лоб. Элин нерешительно улыбается, глядя на ее возбужденное лицо.
– Он стоит в коридоре и ждет. Поторопись!
Париж, 1984
Шесть дней в неделю все шло хорошо, за исключением воскресений. Пережить воскресенья оказалось труднее всего, потому что в свободные от работы дни одиночество и тоска прорывались наружу и деваться от них было некуда.
Две недели в Париже превратились в четыре месяца. Контрольные фотосессии постепенно сменились настоящей работой, и во внутреннем кармашке ее дорожной сумки росла стопка купюр, которые она там прятала, чтобы не нашли подруги по комнате. Элин быстро научилась правильно смотреть в объектив, чтобы подать себя в самом лучшем виде, чуть прищуривать глаза и опускать нос, чтобы губы казались более пухлыми. На смену поношенным шмоткам, в которых она приехала из Фарсты, пришла новая одежда.
В Париже не было никаких ветров, дующих с моря. Он был таким же тесным и душным, как и пригород Стокгольма, в котором она жила. Только дома и асфальт. Временами она ходила в Булонский лес, но там почти не встречалось лесных или полевых цветов, в основном только декоративные, специально посаженные и коротко подстриженные газоны. А когда ей сказали, что здесь опасно, поскольку лес просто кишит проститутками и их клиентами, то она вообще перестала там бывать.
Чаще всего она гуляла по набережным Сены. Снующие туда-сюда катера и лодки поднимали на реке волны, а бурлящий звук моторов напоминал о море и скалах, которых ей так не хватало. Вот только пахло здесь совсем иначе. У берега постоянно скапливался плавающий мусор и воняло какой-то кислятиной.
В то воскресенье она сидела на скамейке, спрятав лицо за розовыми очками, которые напоминали ей о прошлой жизни. Осеннее солнце больше не грело, внезапно ставший ледяным ветер остервенело гонял по асфальту палую листву. Она чувствовала себя уставшей и вконец измученной.
По тротуару ходили люди. Причем не по одному, а парами или целыми семьями. Взявшись за руки или держась за локоть. Она слышала смех и звуки незнакомой речи. Французский по-прежнему оставался для нее тайной за семью печатями. Она умела здороваться и прощаться, произносить простые фразы. Но и только. Фотографы изъяснялись на английском с таким же сильным акцентом, как у нее. Она скучала о родной шведской речи, скучала о родном береге и Фредрике. Об Эдвине с Эриком. О лохматых взъерошенных волосах и отсутствии постоянного пристального внимания со стороны окружающих, которого здесь было с избытком.