Подложив матери под голову сложенную кофту, Элин нехотя вернулась к своему рисунку. Все стены кухни были увешаны ее рисунками. Полевые цветы нежных пастельных оттенков. Это Герда научила ее рисовать цветы, когда Элин была еще совсем маленькой. Поначалу все было просто – четыре маленьких кружочка, нарисованных рядом друг с дружкой, зеленый стебелек-палочка и два зеленых овала – листочки. Каждый день Элин приходила в магазин, чтобы поупражняться в рисовании. Когда у нее начало получаться, Герда разрешила ей нарисовать цветок в своем альбоме. Элин сделала его желтым. Желтым, как солнце. Как улыбка Герды.
Теперь она умела рисовать любые цветы: клевер, подмаренник, цикорий… Карандашами тщательно прорисовывала листья до самой мельчайшей жилки. На кухонном столе в старой стеклянной вазе часто стоял букет. Правда, сейчас была осень, и цветов почти не осталось, а те, что были, сморщились и увяли.
Уже начинало смеркаться, когда Марианна наконец поднялась с пола в прихожей и отправилась к Элин на кухню. Открыла холодильник и обозрела пустые полки. Тусклый свет умирающего дня резкими тенями лег на ее изможденное лицо, обозначив на щеках старые шрамы. Мать стала такой из-за Зверя. Который пробуждался всякий раз, когда отец напивался. Марианна тоже частенько выходила из себя, но до отца ей было далеко. Маму можно было дразнить, не боясь получить за это по шее. Отец же впадал в такую ярость, что его злоба получила свое собственное имя: Зверь.Зверь проснулся . Элин вздрогнула, вспоминая.
Это по вине Зверя однажды к ним домой нагрянула полиция и забрала отца. Полицейские же не знали, что папа может быть совсем другим, не знали о тепле его рук, о крепких любящих объятиях. Как они могли так поступить?
Она скучала по отцу, но не по Зверю. Теперь-то он, должно быть, утихомирился.
Элин собственными глазами видела, как отец таскал Марианну за волосы по двору в тот вечер, когда ее щеки покрылись шрамами. Видела, как рвется на матери платье и как по ноге побежала струйка темно-красной крови, когда ее худенькое тело со всего маху полетело на землю. Элин, еще совсем маленькая, стояла на цыпочках у окна и смотрела. Ругань, крики, отчаянный мамин взгляд. Когда же отец наконец отпустил ее и, пошатываясь, убрался со двора в своем пьяном угаре, мать ползком добралась до двери, переползла порог и подползла к детям, к Элин и Эрику. Все их ссоры заканчивались одинаково. Марианна оставалась, а Лассе уходил. Возвращаясь, он снова был таким же, как всегда, – добрым и ласковым, его большие теплые руки гладили Элин по спине.