— Руби вора! Кончай этого пса, «тушинского вора»!
Василий Михайлович увидел, как боярин, наклонившись в седле, рубанул саблей по голове лежащего на земле Лжедмитрия — тот заорал во весь голос. Но крик тут же оборвался, превратившись в хрип смертельно раненного человека — верный боярский холоп с силой ткнул копьем в грудь самозванца, вырвал лезвие и хекнув, тут же ткнул острием еще раз.
— Беги, боярин, беги! Мы ляхов задержим!
— Спасайся, князь! В лес беги, в лес!
Заполошный крик подстегнул Василия Михайловича, осознавшего, что сейчас срочно требуется спасать свою собственную жизнь. Поляки бросились на Бутурлина, который успел дать коню шенкеля, вот только слишком поздно — выбраться с поляны уже не смог, не пробился, вступив в схватку сразу с тремя шляхтичами, что насели на него как псы на волка. И то был его последний бой — краем глаза Василий Михайлович увидел, как падает с седла боярин, выпустив из руки саблю.
— Пся крев! Бей московитов! Лови убийц!
Понимая, что до коня добраться он уже не сможет, князь ломанулся медведем в кустарник, ломая все перед собой. Повезло, что на пути лежало несколько упавших деревьев, не бурелом еще, но конному в таких зарослях делать нечего. Так что в погоню только пешими за ним пойдут — и эта мысль придала беглецу прыти.
— Бежим, робяты, спасаемся!
— Пся крев! Вязать убийц!
Поляки кинулись в погоню, он слушал треск за своей спиной — страх будущей расплаты леденил кровь. В том, что ляхи постараются его обезоружить, Рубец Мосальский не сомневался — в драке на сабельках он уступал любому пану. С коня можно было бы биться, но пешим никаких шансов — паны меж собой постоянно поединки устраивали, научились клинками рубиться, разные хитрые ухватки знают.
Так что лучше бежать, пока силы есть — все равно ему с несколькими противниками не справится, а сам себя убить он не сможет. И зря — те пытки, которые «отведает», намного горше любой смерти. Да с него просто ремней нарежут, да солью присыплют, чтобы подольше мучился. И рот заткнут, чтобы заполошным криком себе облегчение не сделал, палачей своих проклиная — хоть одна отрада в жизни останется. Но этого ему не дадут, за своего царика и «царицу Маринку» убивать его будут долго и медленно, терзать люто начнут, звери-аспиды, христопродавцы.
— Боже милостивый, спаси и сохрани раба своего! Три пудовых свечи в церкви за спасение поставлю, только помоги!
Данный на бегу хриплым голосом обет, будто он в сделку вступил со своим небесным покровителем как презренный язычник, снова придал Рубцу Мосальскому дополнительных сил, словно «второе дыхание» открылось. Пот заливал глаза, князь постоянно утирал его рукавом кафтана, и несся вперед, как лось во время гона, не разбирая пути, лишь бы подальше от преследователей. Хорошо, что осень — так летом бежать по духоте он просто не смог бы, давно бы упал, лишившись сил.