Грамотка пошла по рукам — царскую печать все узнали, и зароптали. И прочитал ее прибывший спешно из Троице-Сергиевской Лавры архимандрит Дионисий — всеобщий гул недовольства сотряс помещение. Иван осознал, что настал решающий момент, когда нужно обозначить право на власть, и подчинить своей воле всех собравшихся:
— Я государь удельных земель, дарованных еще Иоанном Васильевичем, мои прадедом. Под властью моей полной города Дмитров и Старица, Звенигород и Боровск, Верея и Стародуб Ряполовский, а также Алексин. А еще Одоев и Новосиль, и другие грады Одоевского княжества, что меня признали — вот их князья сидят. И никто не имеет права города и земли эти самые отобрать — ни умерший царь опричников, злыдней ненадобных, упырей кровожадных, ни «выборные» цари Борис и Василий, ни самозванцы Дмитрии, коих уже парочка при одной жене. Вот где прелюбодеи в браке церковном, басурманским образом живут, до чего докатились…
При последних словах прокатился злой хохот, все знали, что Маринка Мнишек признала «чудесно спасшегося» мужа, у которого совсем иная стать, голос и лицо. Иван же продолжил говорить:
— Ни разные «царевичи», что по земле русской шастают, тати мерзопакостные. А посему перед богом и людьми токмо я несу полную ответственность за православную державу нашу по роду своему, от Ивана Калиты. Надо поднимать всю Землю, сил моего удела недостаточно. Гонцов отправлять во все города, не мешкая! Что скажете бояре, как решите, думные чины⁈
Наступила тишина, все переглянулись, лица стали суровыми — решение было принято и тут же озвучено:
— Воля твоя, государь, созывай ополчение!
Глава 35
— Он не самозванец часом, как новый «Димитрий»?
Царь Василий Иванович с растерянной мольбой в глазах посмотрел на брата — князь Дмитрий отрицательно качнул головой ему в ответ, и охрипшим голосом произнес:
— Боюсь, что нет, брате, — они были наедине, потому условности не соблюдали. Царь, и без того небогатырских статей, словно меньше стал ростом, подслеповатые глаза повлажнели. Лицо, и без того измученное, посерело — новости были ужасающими. И голос осел, когда пожилой самодержец заговорил, уставившись взглядом на иконы:
— Хитер покойный Владимир Андреевич, потому поехал в Александровскую слободу, взяв младенца. Это старших сыновей знали в лицо, а кто грудного ребятенка признает, кроме мамки, что его кормит. Ох, хитер, недаром грозный Иоанн Васильевич так его опасался, что решил сразу всех Старицких, уничтожить, даже девок, кроме одной — той, что ливонскому королю была обещана. Оставил одного первенца Ваську от Нагой, да и того отравили вскорости. Но разве можно знать, что выродок Одоевской, корня Курбского, живой останется, да еще взрастет в лета взрослые. Обмишулился Иоанн Васильевич, кхе-кхе, надо было не из пищалей всех стрелять и яд пить заставлять, а вначале на дыбе князя допросить с пристрастием — а все ли привезенные деткиего корня точно.