— И хрен с мечтами, будем выживать, не впервой. Но хлеб нужен, крупа, местная одежда для меня — а это все деньги. Что же продать такого, чтобы выжить всем нашим «колхозом»⁈
Глава 9
— Прости, боярин — не ведаю, сколько вещицы эти стоят, но мыслю, что монашки задорого их взять могут. Ишь, как тонкая нить блестит — золотая, цены немыслимой. В Лавре продать нет нужды, да и далече туда дорога будет. А вот в монастырь, что в Подсосенках, можно, там ризы и хоругви вышивают, дорогие ткани и нити нужны, а иголки у тебя на заглядение — я таких махоньких никогда не зрел. Бывал там раньше — привечали, хлебушком старика кормили, пока сыны с внуками за стенами на хозяйстве монастырском страдничали. Ведь пока не потрудишься — кормить не будут. Игуменья там ох как строга, очами так и зыркает.
По глазам Семена Иван понял, что тот действительно не может оценить выставленный на продажу два клубка блестящих «серебряных» и «золотых» ниток и стальные ножницы. А вот насчет дорогих старикан сильно ошибся — мишура, люрекс — но смотрятся весьма красиво. Мошенничество по большому счету, но старик продал и скрылся — пока разберутся — взятки гладки. Два года они в люльке пролежали, грязным полиэтиленом прикрытые. А вчера он сообразил, чем окно закрыть можно, на которое раньше пузырь натягивали — здесь стекло привозное, и то не для окон, ибо дорогое до сумасшествия. А слюду только в боярских домах в окна вставляли — цены на нее тоже «кусались», рамы сборные, да свинцовые переплеты, штука дорогая и для здоровья вредная. Так что полез в люльку за пленкой, а нашел два клубка, непонятно как там оказавшиеся, причем запечатанные, этикетки только содрал.
— Вот и продашь монашкам, Семен, не продешеви только. Скажешь, товар заморский, из дивной страны Япония привезен, и это правда, так и есть. Ниппон далекая страна, отсюда шесть тысяч верст пути будет — два года идти. Да не смотри на меня так — бывал я там, видел многое в жизни, Семен.
Называть старика Сенькой Князев сразу не стал, хотя тот сильно удивился. Даже перечить было стал, но наткнувшись на взгляд, заткнулся. Зато сыновья его, матерые мужики с поседевшими головами, вообще прозвища странные носили — «Первуша» и «Вторуша». Внучата, дети старшего, наоборот, имена вполне нормальные имели — Тимоха и Митяй. Впрочем, пацана он «Малой» называл, а тот охотно принял прозвище.
Вот такая гоп-компания нарисовалась в его жизни, и он ее неформальный руководитель. Только спал всегда вполглаза в убогой избенке, дверь подпирая, а в узкое окошко и худой не пролезет. Мало ли кому что в голову взбредет, но семейству «попрошаек» можно доверять, не ткнут в спину ножичком — в людях он разбирался. Да и не пойдут они на убийство — припугнуть или побить прохожего и незнакомого, тем паче слабого — возможно, но не убьют того, с кем пищу принимали.