— Но ружье есть, и патронов снаряженных четыре десятка с лишним. И еще под тысячу капсюлей, правда, «сокола» на две сотни выстрелов всего. Придется на дымный порох переходить, местной выделки — а он слабее будет. Ладно, что-нибудь придумаю, время покажет.
Князев окинул взглядом достаточно большое распаханное поле, а там уже проклюнулись зеленые ростки. Сажали мужики под его руководством, сам показывал, что и как. Картошки урожай большой будет, все же на золе, и окучивать будут. А вот насчет кукурузы и подсолнечника сомнительно — все же тут холоднее, чем под Воронежем или Белгородом, даже в Туле теплее. Кукурузные будылья на корм скоту пойдут, а вот зерно вряд ли вызреет, это «Румын» только мог ее здесь выращивать. С подсолнечником чуть лучше будет, но семечки давить на масло можно, а стебли в поташ пережечь.
— Может, лето теплое будет, тогда все вызреет. До речки недалеко, воду для полива таскать можно. А колорадского жука пока нет, это он потом ботву пожирать будет повсеместно.
Иван посмотрел на пронзительно голубое небо и яркое солнце, что изрядно пригревало. Это давало надежду на хороший урожай, если не думать, что война уже рядом, и скоро такое начнется, что и представить нельзя…
Глава 11
— Князь Иван Владимирович, но ни удела, ни прозвища отцовского не ведает, — келарь только покачал головой. Авраамий долго прожил, четырех царей пережил, если первого Димитрия посчитать, и еще при двух живет — Василии Шуйском и втором самозванце, что на трон Московский притязания заявил — неведомый бродяга, совсем не похожий на царя. Но вот этот случай показался келарю донельзя странным — боярин в одежде, что похожа на содранную лягушачью шкуру — необычная, здесь неведомая. А почему его в душе признал за князя, так просто помыслить — не поротый странник, голода не испытывал, ладони без мозолей, пальцы тонкие. Властен, но гордыни нет, строго себя держит — привык, что ему люди подчиняются.
— Он воевода, сын мой⁈ Служивыми людьми повелевал⁈
— Так оно и есть, отче. Как глянет на меня, так сердце сразу замирает, ох и строг, князь. А пищаль у него особенная — в два ствола коротких, и палит с нее ловко — двух «приблудышей», что хотели разбой учинить, убил сразу, мы и дыхнуть не успели. Когда в земле их погребли, страсть как боялись смотреть — лицо у одного изуродовано, у второго грудь пробита, будто рогатиной ткнули, косточка торчала, беленькая…
Семен даже с лица спал, и голос задрожал, видимо, так оно и было. А вот то, что на свою невинность пеняет, то лжа — старого ярыгу Аврамий хорошо знал, решили всем семейством странника ограбить, а оно не получилось, сами страху натерпелись.