Не монашка сидела сейчас рядом с ним, нет — преобразилась «сестрица» в одночасье. Ведь королевой была Ливонской, и титула этого до сих пор не лишилась, хоть вдовствовала давно, и в монастырь была заперта. Но характер так и выпирал из нее, властный и решительный. Глаза полыхнули неукротимой яростью, как лампы загорелись.
— Опричнину свою злыдень этот отменил, а земли наши как вымороченные, в казну на себя отписал, а тем духовную грамоту деда своего государя Иоанна нарушив. Ан нет, не пресекся наш род — ты то остался, и тебеобязаны удел наш родовой возвернуть, хоть Василий царь, либо самозванец, что себя Димитрием Иоанновичем именует. Тут кто раньше поспеет права наши признать, чтобы силу нашу в союз получить!
— Так всех отцовских людей перебили вместе с батюшкой нашим, кто поддержит меня⁈ У меня воинов нет, кроме мальчишки! Бояр и дворян князя Владимира Андреевича перебили люто опричники, как мне сказывали…
— Зато дети и внуки их остались, и помнят правление наше, а москвичей зело не любят, и ножи булатные на них до сих пор точат. Меня ведь Бориска лукавый из Риги потому и вытянул, когда муж мой король Магнус помер, что удел Старицкий пообещал возвратить. Сказал, что замуж могу выйти, а сын мой, если рожу его, князем удельным станет. Али от дочери младшей, Евдокии Ольденбург, наследник будет — тоже Старицкий князь по праву полному станет, самовластцем на землях родовых.
— У тебя дочери? Где они?
— На погосте плямяшки твои, братик. Машу у людей верных оставила в замке, да померла она в горячке, мне отписали. Дуню сюда привезла — ее, как и меня насильно постригли и отравили здесь. Мыслю, по Борисовому приказу, ибо он за царя Федора распоряжался всеми делами. Опасны мы для него тем, что на трон претендовать могли, что на московскую шапку Мономаха, что на ливонскую корону — вот он и сговорился с королями. Тем ведь смерть наша выгодна — вот и заплатили ляхи со свеями за дело злое.
Преображение «сестрицы» Ивана уже не удивляло — все эти долгие годы женщина просто прятала под монашеским одеянием злость, жажду мщения и неимоверную властность с честолюбием.
— Потому в монастырь меня и упек, чтобы Старицу не отдавать, лиходей. Но ты, слава господу, живой остался, и теперь царь Василий закрутится, как уж под вилами. Ведь стоит тебе в Старицу приехать, как воевод царских изгонят живо, и тебе присягу дадут. Грамотка то Иоанна Васильевича, прадеда твоего, в ларце тайном лежит, батюшка многое успел спрятать, а верные люди до сих пор хранят, ибо бога чтят, и крест на том целовали. И меня признают — токмо из монастыря этого вырваться.