— Карим, — оказываясь рядом с ним, касаюсь его плеча. — Сынок.
— Не надо, мама, — он смотрит в сторону, избегая взгляда. — Папа решил сам, ты тоже все решила. Я понимаю. Не мне указывать тебе, что делать. Ты взрослая женщина.
В голосе слышится горечь — мне известно, что его собственная помолвка теперь под угрозой. До родителей невесты уже дошли слухи о возможном разводе, и они выжидают, наблюдая за развитием ситуации.
— Нет, не понимаешь, — перехватываю его руку. — То, что происходит между мной и твоим отцом, не имеет к вам никакого отношения. Мы оба любим вас. Это не изменится никогда.
— А вы? — его глаза, так похожие на отцовские, смотрят пронзительно. — Как давно вы разлюбили друг друга?
Вопрос застает врасплох. В горле пересыхает. Перед глазами мелькает образ Самрата, его взгляд, когда он говорил о ней, об Адиле. О том, как снова "почувствовал себя живым".
— Иногда любовь уходит, Карим, — мой голос звучит тихо, а хочется крикнуть, что я все еще до безумия люблю Самрата. Но не буду же я держать его отца силой. — Это не значит, что её никогда не было.
Он смотрит долгим взглядом, потом резко кивает и выходит из комнаты. Хлопает входная дверь.
— Мама, не слушай его, — Амина обнимает за плечи. — Он просто злится. На папу, на эту женщину. На весь мир.
— Знаю, милая, — глажу её по волосам, таким похожим на свои в молодости. — Карим всегда был самым эмоциональным из вас, хоть и скрывает это.
— Мы не оставим тебя, — решительно заявляет Рустам. — Если папа выбрал другую женщину, то и мы выбираем. Тебя.
— Нет, — в голосе звучит непривычная твердость. — Вы не должны выбирать. Он ваш отец. Он любит вас. И я хочу, чтобы вы продолжали общаться с ним.
— Но.
— Никаких "но", Рустам. Когда создаешь семью, не думаешь о возможном расставании. Но если оно происходит, нужно сохранить уважение друг к другу. Ради детей. Ради себя.
Я понимаю, что никогда не буду настраивать детей против их отца. Поэтому мне нужно уехать как можно скорее, чтобы они не видели мои терзания.
Я ведь приехала на рассвете, дала себе десять минут, чтобы завыть в голос, прикусить костяшки пальцев, чтобы заглушить внутреннюю боль физической. Я дала себе всего десять минуть на слезы и боль. И только.
Хорошо, что в квартире отличная звукоизоляция, иначе соседи могли забить тревогу, решив, что кто-то умирает в агонии за соседней стеной.
Если бы это завывание продолжилось дольше, если бы я себя силой не остановила, то не думаю, что смогла бы остановиться даже к приходу детей. А перед ними я не могла предстать раненной или потерянной.