— Ты думаешь, она на такое способна?

— Она способна на всё, — Брунхильда покачала головой. — Поверь мне. Они останавливаются только перед смертью. И то не всегда.

Я кивнула и пошла в свою комнату, чувствуя, как страх медленно сменяется решимостью. Что бы ни случилось, я не сдамся. Не из-за отбора. Из-за себя.

Валерия

Когда все разошлись, я осталась в малой столовой.

Я отставила чашку, взяла печенье, откусила маленький кусочек — только чтобы почувствовать вкус, не больше. Я не позволяю себе расслабляться. Никогда. Прожевала, снова посмотрела в окно на серое небо. И улыбнулась.

Я знала. Конечно, я знала.

Дядя рассказал мне о бале ещё пять дней назад, в тот самый вечер, когда судьи получили приглашения для гостей. Мы сидели в его комнате, пили дорогое вино, и он сказал: «Будь готова. Это твой звёздный час». Он всегда говорил так — пафосно, с чувством собственного достоинства. «Покажи всем, что ты — лучшая. Что ты достойна короны. Что эта человеческая девка — никто».

Я тогда кивнула и улыбнулась. Я всегда киваю и улыбаюсь, когда нужно. Но внутри у меня всё кипело. Я была лучшей. Я всегда была лучшей. С детства — лучшие оценки, лучшие манеры, лучшие платья, лучшие партии на балах. А тут какая-то служанка, пришедшая из другого мира, чуть не отобрала у меня победу. Мою победу. У Валерии.

Этого нельзя было допустить.

Я поднялась, поправила ожерелье, провела пальцами по камням. И вышла в коридор. Каблучки звонко цокали по каменному полу, разносясь эхом по пустым галереям. Я любила этот звук. Он напоминал мне, что я здесь главная.

Авианна стояла у окна в конце галереи, глядя на сад. Её крылья были опущены, плечи ссутулены, голова наклонена — она выглядела маленькой и несчастной, как птенец, выпавший из гнезда. Жалкое зрелище.

— Авианна, — позвала я, подходя ближе. — Нам нужно поговорить.

Она вздрогнула, обернулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на страх — быстрый, как вспышка. Она попыталась улыбнуться.

— О чём? — спросила она, и голос хоть дрожал.

— Не здесь, — я кивнула в сторону ниши, где за колонной было тихо и никто не мог нас услышать. — Пойдём. Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Авианна колебалась секунду, потом пошла. Её крылья волочились по полу, перья тихо шуршали.

— Что ты хочешь? — спросила она, скрещивая руки на груди. — Если ты будешь меня запугивать, ничего не выйдет. Я не из пугливых.

— Зачем мне тебя запугивать? — я рассмеялась — негромко, но так, что смех отразился от колонн. — Ты мне нужна как союзница.

— Союзница в чём?

— Я вижу, как ты смотришь на Клауса, — тихо сказала я, и мой голос стал сладким, как мёд. Я умела это делать — говорить сладко, когда внутри кипит злоба. — С первого дня. Твои глаза, когда он входит в зал — они становятся огромными, как блюдца. Твои щёки, когда он говорит с тобой — они розовеют, даже если ты пытаешься злиться. Думаешь, никто не видит? Думаешь, я слепая?