Кошкин ходил между столами не так, как в декабре. Тогда он вёл свою группу, как ведут корабль в штиль, мелкими порциями, лишь бы день был занят. Теперь он подобрался, чаще задерживался у телефона в коридоре, говорил коротко и клал трубку быстро. По залу шло вполголоса, без имён и без подробностей: будет тяжёлый; Главный торопит; в понедельник, говорят, скажут. Разговор начинался у шкафа, переходил к окну, там глох и через пять минут всплывал уже у чертёжной доски. Витя Иванов за соседним столом всё спрашивал, к кому это относится и кого зовут; ему отвечали, что узнаем в понедельник, и сворачивали тему.

Осенью Аркадий от такого гула уходил к своему столу. Открывал тетрадь на любой странице, склонялся над цифрами и пережидал. Теперь не уходил. Стоял рядом, молчал, слушал, кто с кем успел перекинуться словом, кого позвали в соседнее крыло, у кого вдруг пропали шутки. Карандаш в пальцах лежал остриём вниз и оставил на ногте серую полоску; он заметил её только тогда, когда Витя Иванов через проход снова спросил про «тяжёлый». На это опять ответили: в понедельник узнаешь.

В понедельник он проснулся до будильника. У общего умывальника вода шла тонкой струёй, бритва цепляла подбородок; из комнаты тянулся голос репродуктора. Светлана включила его негромко и под бормотание про план и обязательства собиралась на свою сторону дня. В семейном секторе по утрам теснились чужие шаги, пар из кухни и запах вчерашней капусты. К проходной он шёл налегке; мороз стоял сухой, к девяти только начинало сереть. В субботу, перед уходом, Пашка обронил, что наших тоже зовут — по спискам, не всех подряд. Тогда Аркадий отозвался, что слышал, и доел молча. Теперь эти слова вернулись уже без чужого голоса.

* * *

Совещание собрали к десяти, в кабинете Чертока. К рабочему столу был приставлен длинный, и по обе стороны стояли деревянные стулья; окно за спиной у хозяина серело январём, по краям стекла лежал мороз узором. На столе — папка, карандаш, графин с водой; ничего лишнего — обычное рабочее помещение, в котором решают дело, а не служат собрания. Кабинет наполнялся своими: подходили по списку, рассаживались, переговаривались вполголоса. Кто-то сказал, что тонну потянет, не меньше; ему ответили, что до лета — это сильно при такой машине; третий, не разворачивая мысли, обронил про холод на полигоне весной. Из угла, где сидели проектанты, доносилось про обводы и про то, что считать придётся с самого начала. Аркадий сел в середине, не с краю и не в первый ряд. Семихатов прошёл к своему месту собраннее обычного, будто уже знал, зачем собрали; Аркадий это отметил и значения не придал. Кошкин устроился чуть в стороне, поправил очки в тонкой металлической оправе и раскрыл свою папку — на свою линию, отдельно от прочих. Рядом с Семихатовым сел Нефёдов, разложил листы телеметрии, ждал, как ждут люди, привыкшие, что их позовут к концу.