Теперь по Д у него был не общий хвост, а свой кусок. Большой, неудобный, с чужими допусками и майскими авариями за спиной. Про первый Д он не записал ни слова. На полях хватило бы двух слов, и эти два слова нельзя было писать.

Никитин тоже всплыл на секунду — не имя даже, а пустое место в той летней справке. Черток тогда оставил это пустое место в покое. Аркадий слушал про стенды, держал карандаш над листом и не записывал лишнего.

Черток прошёл оставшиеся пункты так же сухо: график первого отдела, порядок допусков по новой теме, кто отвечает за смежные поставки. Зал записывал, изредка переспрашивал по существу. Под конец он закрыл папку.

— Всё, товарищи. Работаем.

Зал поднялся сразу, стулья пошли по полу. В дверях толкались, задерживались, договаривали уже в коридоре: тяжёлый будет; до лета — сильно при такой массе; значит, стенды снова делить; будем сверхурочно работать. Кто-то у шкафа считал, как развести две темы по одному вибростенду, и сбился на третьей фразе, потому что его позвали из соседнего крыла.

В коридоре было накурено, форточку открыли, и возле неё сразу образовалась очередь. Аркадий шёл к лестнице, когда Пашка догнал его сбоку, с папкой под мышкой.

— Ну ты даёшь, Аркаш. В отдельный участок, да ещё лично от Чертока. Вон ты куда.

— Куда деваться, Паш.

— Куда, — передразнил Пашка и усмехнулся. — А я хвосты подбираю. Кошкин со вторым не отпускает: сиди, говорит, пока всё не закроем. Ну-ну.

Злости в этом не было. Пашка уже высматривал кого-то у двери и успел перескочить на столовую: щи опять жидкие, а вот хлеб испекли сегодня, Костя на воскресенье зовёт на лыжи, только лыжи у него одни нормальные, а вторые скрипят ещё до снега. Аркадий улыбнулся, ответил про воскресенье неопределённо. Про тетрадь и протоколы он не сказал. Слова примерились к разговору и не подошли.

На площадке Пашка свернул по своим делам, бросил через плечо, чтобы про лыжи не забывал, и почти сразу окликнул кого-то ещё. Голос у него остался тот же, тёплый, немного круглый. Только Аркадий уже нёс под мышкой не ту работу, о которой можно рассказать между щами и лестницей.

* * *

После обеда он сел за свой стол и достал тетрадь — ту же коленкоровую, в которой ещё летом записал для себя, что вспомнить из теории по автоколебаниям, чтобы войти в группу за год. Тогда он писал, чтобы не отстать. Сейчас — чтобы сделать. За окном к четырём уже синело, по столам зажгли лампы, в зале стоял ровный рабочий шум, кто-то у дальней стены звенел логарифмической линейкой о стекло. Он положил тетрадь под лампу, отыскал чистую страницу за летними записями и помедлил, прежде чем тронуть бумагу карандашом.