Тот же почерк. Все предельно коротко, без воды, как пишут для себя:

«После 12.07 — всё сходится. Узел 4. Короткое на корпус при возросшей вибрации. Надо убедиться и написать справку к 24.07».

Аркадий смотрел на эту запись долго.

«Ты уже дошел. Сам! И срок поставил — двадцать четвертое. Еще неделя, и это была бы твоя справка. А я сейчас всё это подберу и сдам уже завтра — в обед — и оно станет моим. Хотя не моё».

В груди у него защемило. Он выдохнул. Потёр пальцами лоб. «Не ворую, а доделываю.» Он задержал взгляд на листе. «Наверное, это все же другое». Он сам конечно же не был уверен, правда ли это другое. Но этой формулы ему хватило, чтобы вернуться к бумагам.

Под записью от четырнадцатого июля лежал ещё один лист — черновик справки. Два листа плотного формата, исписанные с двух сторон. Та же логика, что в тетради из общежития, но на полшага дальше: здесь уже были формулы, были расчёты, были выводы. Конечно, они были не полные, этого бы хватило прежнему Аркадию, чтобы дойти до сути проблемы за вечер.

То ли от осознания, то ли от облегчения, Аркадий откинулся на стуле.

С другого конца зала, не отрываясь от своих бумаг, разразился Пашка:

— Аркаша, бежим обедать через двадцать минут! Я прошу тебя, не утони в расчетах!

— Понял, Паш!

Аркадий повернулся к окну. Солнце стояло уже высоко, листва от него отражала свет зелеными брызгами. В форточку раз за разом влетал гудок полуторки с другого конца завода.

Оставалось двадцать минут. Аркадий их решил потратить на раздумье о следующем: что писать вечером, когда сядет за чистовик. Брать готовый черновик и доводить его до ума? Или переписать с нуля, добавив то, чего прежний хозяин ещё не успел понять, но что знал он сам из будущего? Его взгляд вновь зацепился за схему Р-7, настоящую, живую и столь красивую.

«Брать готовое. Доводить до ума. Не прыгать выше головы».

* * *

К двенадцати тридцати Пашка как тень уже стоял у него за плечом.

— Ну что, пошли обедать. Если хоть еще промедлим, то Клавдия Петровна опять свою рыбу достанет, и не видать нам котлет.

В столовую шли втроём. По дороге к ним прицепился Костя Ефимов, долговязый расчётчик лет тридцати, из соседней группы. У Кости было красное от летнего солнца лицо и странная манера говорить, как будто он всё время досказывает начатую другим человеком мысль.

В столовой гудело. Длинные деревянные столы, плитка на полу, запах варёной капусты и жареного лука, голос кассирши, которая быстро считала в уме и раздавала сдачу почти без паузы. У раздачи стояла небольшая очередь, они встали в хвост.