— Ефремов. Свод запасов по тракту подачи, к часу, наверх. И поднимите свои сентябрьские листы: затребовали сличение с записью.

Объяснять, с какой записью и зачем сличать, он не стал — постучал дужкой очков по краю листка, отошёл к себе и по дороге перевесил на вешалке чей-то сползший пиджак, не глядя. В комнате стояла октябрьская прохлада, ещё не зимняя, но уже настоящая; чай в стакане у Аркадия остыл за полчаса, так и не выпитый, и сверху его затянуло матовой плёнкой. Суббота шла укороченным ходом, к двум всех отпускали по шестидневке, но листок на столе об этом не знал.

Аркадий развязал тесёмки сентябрьской папки, выложил листы по порядку дат и начал сводить запасы по узлам подачи в новую таблицу, графа за графой, как требовали наверху. Руки делали привычное, голова считала другое, и считалось оно само, без его участия.

Вторую машину он держал в голове уже которую неделю. Собрали её и увезли на полигон ещё в сентябре; срок не сдвинули ни на день. Демпфер поставить не успели и не обещали, успели бы в лучшем случае на третью. В группе это знали твёрдо, как знают расписание пригородных поездов, и так же твёрдо молчали. Аркадий молчал вместе со всеми.

Сидеть над программой замеров для машины, которой ещё нет на свете, и знать наперёд, чем кончится та, что уже ушла, — к этому за лето он притерпелся, хотя до конца притерпеться не получалось.

Сличают тогда, когда есть с чем сличать, а новую запись снимают тогда, когда был пуск. Свод же запасов, затребованный в субботу, к часу, со всех участков сразу, бывает в одном случае: когда наверху уже сидят и того, что лежит в папках, им мало. Сложенное вместе, это давало ответ раньше, чем кто-нибудь произнёс бы его вслух: машина ушла. И ушла нехорошо — иначе сличали бы спокойно, на той неделе, в рабочий час, а не гнали бы свод к часу в укороченную субботу.

Он не остановил карандаш. Графа за графой, по узлам, как просили. Снаружи всё шло ровно, как у инженера при срочной работе; внутри стоял вывод, которому ещё не было сводки, но который в сводке уже не нуждался.

Словами это пришло позже, последним. Брагин вернулся откуда-то с верхнего этажа, тяжело, по-стариковски придерживаясь за притолоку, и выговорил комнате, не выделяя никого:

— Потеряли на активном. Дальше, чем в сентябре.

И всё. Ни секунды отказа, ни высоты, ни обломков в словах — два предложения, в которые уместилось ровно столько, сколько положено знать тем, кто внизу. Комната к этому времени уже работала. Никто не охнул, никто не отложил карандаш; дело пришло раньше слов, и руки были заняты делом, когда слова его догнали. Кто-то у дальнего кульмана только качнул подбородком и снова склонился к доске.