Во вторник среди распоряжений по группе пришла бумага о стендовой площадке. Семихатов подозвал Аркадия к своему столу, развернул лист к нему и провёл пальцем по строке.

— По вашему участку — стендовые. Площадку дают с пятнадцатого, готовьте программу.

— Понял.

— Заявку на людей — мне до четверга, — добавил Семихатов, уже подвинув к себе следующую бумагу из той же стопки. — Двоих выделю, больше пока нет.

Аркадий вернулся к себе и какое-то время держал сложенный лист перед собой, не разворачивая. Площадку он просил с октября — считал, доказывал, носил наверх обоснования, и всё это лежало где-то непрочитанным. Теперь она пришла сама, в общем пакете, восьмой строкой между перераспределением людей и заявкой на ватман. Доводы его не перевесили ничего. Перевесила третья машина. Он придвинул чистый лист, вывел сверху «Программа стендовых замеров» и стал писать порядок прогонов — то, что собирался писать два месяца. Сперва частотные, по узлам тракта, потом с демпфером и без, потом предельные. Пункты ложились легко, давно обдуманные, и чем легче они ложились, тем яснее было, что радости в этой бумаге нет ни на строку. Выигранным не ощущалось ничего.

Шли дни, и он заметил за собой готовность. Меры по участку — что сделано, что заказано, что упирается в смежников — были сложены у него в голове по порядку, как бумаги к проверке, которую не объявляли. Каждое утро он начинал с того, что про себя проходил этот порядок заново, от стендовой программы до заявки конструкторам. Порядок сходился, и от этого было не легче. Каждый раз, когда в комнату заглядывали и называли чью-то фамилию, его рука сама выравнивала стопку листов на столе, и без того ровную. Он ловил её на этом и возвращал к работе.

Фамилию называли не его. Звали к смежникам, звали на узел связи, звали расчётчика с его контуром — наверх, и тот вернулся через час, серый, и молча сел считать заново. Один раз посыльный из приёмной начал от двери «Еф» — и поправился: «Ефимова, из третьей комнаты». Аркадий ещё с минуту дописывал фразу, начатую до этого «Еф», прежде чем заметил, что дописывает её второй раз. За неделю после аварии Аркадия не вызвали никуда. Слова, сказанные ему в октябре в кабинете с большим столом, висели над участком без числа и без срока. Он не вспоминал их нарочно — они вспоминались сами, между двумя пунктами программы, и он научился доводить пункт до конца, прежде чем дать им место.

Воскресенье вышло рабочим у половины группы. Он отсидел его над заявкой смежникам и домой пришёл уже после того, как в корпусе напротив погасили последние окна.