К пяти вечера стал собираться, Светлана провожала до двери.

В коридоре он снял пиджак с вешалки, тело делало все машинально. У порога они остановились, и она подошла ближе и тихонько прижалась щекой к его плечу на пару секунд.

— Береги себя, пожалуйста, Аркаш, — сказала она.

— Буду, Света, извини меня.

Он спустился по лестнице, на первом этаже дверь хлопнула за ним пружиной, и на Таганской улице было июльское тёплое солнце, шли трамваи, пахло нагретым асфальтом. Он остановился на тротуаре и первый раз за этот день дышал свободно.

* * *

Обратно добирался также через трамвай, метро и электричку с Ярославского. Он стоял у окна в проходе и смотрел в стекло, мелькали подмосковные перелески, дачные посёлки, сосны. Электричка ехала ровно и убаюкивала.

Он думал: я её видел, она почувствовала, я не открыл правды и не мог, я взял её руку, и эта рука для неё своя, а для меня первая, она ждёт, завтра Калинкин и Черток, и послезавтра я снова не позвоню, потому что некогда. Он обманывал её не один раз — он обманывал её каждый день, что молчал.

Электричка подходила к Калининграду.

* * *

Понедельник, 22 июля, начался в шесть утра: будильник (механический, с двумя колокольчиками) дребезжал на тумбочке. Аркадий встал, умылся, побрился; рука держала опасную бритву уверенно, работала без остановки, и он только наблюдал за этим со стороны, пока не закончилось. В столовой взял себе булочку и стакан чая за рубль двадцать копеек. Воздух прогревался и был еще немного влажным после ночи.

Путь в первый отдел пролегал через площадку перед главным корпусом: Калинкин явно сначала не будет угрожать, максимум констатировать факты, говорить ему надо только то, что можно проверить и побольше держать язык за зубами.

От парадной лестницы раскинулся отдельный длинный коридор. Пост охраны у дубовой двери с матовым стеклом. Дежурный был пожилой, в тёмном пиджаке, на лацкане медали. Он сверил пропуск со списком и поднял трубку внутреннего телефона.

— К вам Ефремов.

На том конце повисла короткая пауза. После дежурный посмотрел на Аркадия и сказал.

— Идите. Третий кабинет налево.

Длинный коридор с одной лампой посередине, двери без табличек, только номера. Аркадий нашёл третью слева и постучал.

— Войдите, — сказали ровным и тихим голосом — таким, каким он помнил его с проходной.

Калинкин сидел за столом спиной к небольшому окну с решеткой. От этого его лицо было в полусвете. На столе была папка, стопка чистых листов, рядом с ними — карандаш и пепельница с окурком «Беломора». На стене два портрета: Ленин и Дзержинский, второй в его прошлом мире до сих пор попадался в кабинетах, где лучше не шутить.